Читать роман с первой главы - здесь
* * * *
– Не помешаю? – неожиданно раздался бас над ухом доктора. Илья поднял голову.
Над столиком навис седобородый битюг в камуфляже, с испещренным морщинами загорелым лицом.
– Помешаешь, – осадил его Холодарь, уловив боковым зрением, как напряглась Лада.
– Тогда тем более, – седобородый уселся на свободный стул и обратился к Ладе: – Милая, попасись невдалеке где-нибудь, можешь заказать мороженое, я оплачу.
– Э, дебаркадер! – Холодарь вскочил со своего стула. – Если у тебя трехпудовая задница, это не дает тебе права втискивать ее куда попало.
Седобородый окинул Холодаря брезгливым взглядом:
– Док, ты не в театре. Можешь слинять не солоно хлебавши, но я тебя найду при любом раскладе и упакую, как кофеварку «Мулинекс». Поговорить тебе со мной все равно придется. – Тут седобородый повернулся к Ладе: – Ты, милая, не слышала, что я тебе сказал?
Ладе пришлось подчиниться, хоть и сделала она это крайне неохотно.
– Кто ты такой? Какого черта встреваешь? – начал было Холодарь, но осекся, наткнувшись на брезгливую ухмылку потрескавшихся губ.
– Я все про тебя знаю, Илюх, – размеренно начал седобородый, внимательно следя за ресторанными окнами и дверьми. – Знаю, например, что тебя колют и почти уже раскололи Паслен с Лобком...
– Не знаю никакого Паслена, – перебил Холодарь.
– Тебе он мог представиться Рустамом Рудивцом, братом депутата, даже удостоверение мог показать, которое уже вторые сутки недействительно...
– Почему это?
– Потому что нашли труп настоящего Рудивца, депутата областной Думы, курировавшего добычу алмазов на севере области и как две капли воды похожего на Паслена. Чуешь, откуда ветерок дует?
Ветерок и в самом деле пронял Холодаря с головы до пяток, даже зубы застучали.
– Послушайте, вы...
– Зови меня Серафимычем. А знаю я все это оттуда же, откуда и Чара, сучий помет...
– Вы и Чару знаете?
– Еще как! А вот ты, док, влетел в это дерьмо с разбега совершенно случайно. Причем, уверен, размеров этого дерьма для себя пока не представляешь.
– Почему же, представляю...
– Думаю, с Пасленом тебе надо рвать. Если жить хочешь, конечно. Высосет тебя он, потом в бетон закатает. Если до сих пор не закатал, так это потому, что еще не все высосал.
– Почему я должен вам верить? – вспылил Холодарь. – Чем вы лучше этого... Паслена с Лобком?
– Ты прав, ничем не лучше, – усмехнулся Серафимыч. – И от тебя мне надо то же самое, что и Паслену. А именно – координаты чарыевских камушков. Все ищут, но никто не знает, где.
– А что за камушки?
– Алмазы... Почти на миллион.
– Долларов? – Холодарь икнул.
– Или евро, – развел руками Серафимыч, – принципиальной разницы нет. Алмазы неграненые, но крупные... Если их огранить... Думаю, Паслен имеет выход на ювелиров, потому и спешит.
– Зачем он убил депутата?
– Затем, что депутатское удостоверение является пропуском в любую дверь, кроме дамского туалета. В том числе и на алмазный прииск. Его «Ауди» я там видел, по ней на тебя и вышел.
– Бежевая пятидверная «Нива»?
– Ты наблюдательный. Это обнадеживает.
– Откуда взялись эти долбаные алмазы? – кипятился Холодарь. – И какое я к ним имею отношение?
– Косвенное, док, косвенное. Ты – последний, кто разговаривал с Чарой, который обул всех, и прежде всего Паслена, своего, можно сказать, кровного подельника. Честно говоря, подробно вдаваться в предысторию у меня сейчас нет желания...
– И все-таки, – настоял Холодарь, тщетно пытаясь разыскать глазами Ладу.
Серафимыч небрежно подозвал официанта, заказал несколько мясных блюд. Когда официант удалился, седобородый продолжил:
– Место здесь опасное... Да и баба твоя у меня доверия не вызывает, честно говоря.
– Я за эту, как ты выражаешься, бабу, твой ливер бараньими ножницами отчекрыжу, – завелся Илья.
– Хочешь попробовать? – устало вздохнул Серафимыч. – Я готов. Короче, так... У Паслена на Чару зуб... величиной с бивень мамонта. Летом 98-го, как раз перед дефолтом, они удачно бомбанули одного инкассатора, взяли приличный кусок. У Чары нюх – дай бог каждому. – Серафимыч несколько раз хлопнул в ладоши, затем принялся за еду. – Так вот, за неделю до дефолта Чара с моей помощью всю рублевую наличность превратил в алмазы.
– Вы-то здесь с какого боку?
– Да будет тебе известно, что я кандидат геологических наук, в разведочных партиях за полжизни пол-России изъездил.
– Извините, – потупился Холодарь. – Как вам удалось алмазы вынести с прииска? Я слышал, охрана и проверка там крутые. Шерстят сверху донизу, карманы зашивают...
– Вот именно... шерстят! Травинку не пронесешь, не то что камень. Негде спрятать.
– А вы спрятали? – заерзал на стуле Холодарь.
– Эх, Илюха... – усмехнулся устало седобородый. – Умиляет меня твоя наивность. Прямо в петлю голову так и суешь... Зачем тебе это?
– Голова моя, как вы выразились, уже давно в петле. За последние дни я столько раз мог... слететь с копыт, что страшно вспоминать. А умирать боязно только в первый раз, потом привыкаешь.
– Да? – Серафимыч взглянул на него по-другому, более пристально. – Валяй. Остолбовело, если честно, гоняться за ними... Аж мозоль на одном месте! Так вот, заруби себе на носу: вынести алмаз с прииска – все равно что бомбу ядерную в трусы себе положить.
– То есть? – разочарованно протянул Холодарь.
– Тут тебе и охрана, и проверка, и статья УК РФ.
– А как же тогда? У нас в газете писали, что выстреливали алмазы с территории прииска из гладкоствольного ружья... А за территорией висел на дереве мешок с песком, куда эти алмазики и попадали...
– Гениально! – расхохотался со свистом седобородый. – Этому мешку цены бы не было! Развеселил, развеселил... И ведь находятся чудаки писать подобное! Они хоть алмаз в руках держали, пусть даже из мелких фракций...
– По-моему, очень даже.
– Ты, кажется, людей лечишь? – перебил Холодаря седобородый. – Вот и занимайся своим делом, а в других делах доверься профессионалам. Так вот, первое... Охота на территории прииска – это все равно что городская свалка в операционной. Раздастся выстрел – понаедут дяди в погонах, начнется шмон на неделю. Мало не покажется.
– Вот раздолье пернатой дичи!
– Это первое. Второе... это ж как надо запыжить алмаз, чтобы он не распорол ствол при выстреле, чтобы сам не раскололся.
– Алмаз – самый крепкий камень, его ничем не взять: ни молотом...
– …ни наковальней, – рассмеялся снова седобородый. – Зачем молотом? К чертям наковальню! Ты возьми увеличительное стекло и в солнечный день качественно сфокусируй луч солнца на алмазе. Увидишь, что будет.
– И что будет?
– Сгорит к чертовой матери! Это ж углерод. У всего в этой жизни, Илюша, есть предел прочности, запомни. У всего! Надо лишь знать, какой у кого.
– И как же тогда вынести? – чуть не плача, спросил Холодарь.
– С прииска – думаю, никак. Впрочем, голову на отсечение давать, разумеется, не буду. Может, находятся смертнички-ловкачи... Глотают или засовывают куда... Только зачем рисковать, не пойму. Есть более спокойный способ. Правда, приходится долго ждать и везет далеко не всем.
– Что за способ?
– При геологоразведочных работах, при бурении. Когда пласты кимберлита... ну, породы, поднимаются на поверхность... Пиропы там всякие... Когда зелень пойдет, то бишь кимберлит... – седобородый откусил крупный кусок мяса и принялся смачно жевать.
– Там... может быть алмаз? – заерзал на стуле Холодарь.
– Блеснуть, Илюша, блеснуть! Во время сушки, так сказать. Можно зеркальцем поиграть в солнечный денек.
– Чтобы, значит, помочь блеснуть, – сморозил доктор. – Но это очень долго и муторно. На это вся жизнь может уйти.
– Может и уйти... Может, и не вся. То, что у меня Макарка выменял, собирали очень много человек. Поверь, это неприлично большие деньги. Есть у геологов заповедь одна, которую стараются не нарушать.
– Интересно, какая?
– Если нашел алмаз, выбрось его подальше, спокойней жить будешь. Сам понимаешь, соблюдать эту заповедь трудно. Так вот, – Серафимыч принялся вытирать замурзанную бороду салфетками, – вскоре после того рокового обмена поднялся шмон. Врагу не пожелаю. Под Чарой задымилась земля. Он понял, что если на него выйдут, то вцепятся крепко. К слову сказать, тогда он был не Чарой вовсе, а Бурцевым Игорем Ильичом, ну да не важно. И решил он исчезнуть... на время. В том числе и для Паслена, сечешь? Алмазы спрятал так, что ни одна собака, кроме него, не знала. В пещере ледяной.
– И как он исчез?
– Провернул одно заведомо провальное дельце и загремел на крытку. На четыре годка. Чтобы шмон, значит, утих. Загремел, заметь, Чарыевым Макаром Зиновьевичем! Где-то ксиву раздобыл, не подкопаешься. Мне-то какая забота? – Серафимыч пожал плечами. – Черт с ним, как говорится. Со мной он был в расчете, их дела с Пасленом меня не касались. Я геолог. Прошло четыре года... Чем занимался на свободе Паслен, я не знал. Сейчас ясно, что он со своей стороны подбирался к алмазам. Наводил, так сказать, мосты. Чара освободился и первым делом заявился ко мне. Нашел, говорит, меня Паслен. Помоги его урыть, в долгу не останусь. Ну и все такое. Не хочу, говорит, с ним делиться.
Неожиданно седобородый замолчал. Обветренное лицо его на миг перекосилось. Сорвав со стола скатерть с посудой, он резво нырнул под столик. Тотчас у пары, сидевшей за Серафимычем, на столе вдребезги разлетелся графин, поранив глазастую шатенку с пышными формами. Шатенка истошно завизжала.
Серафимыч тем временем с поразительной для его комплекции ловкостью преодолел по-пластунски метров пять между столиками и исчез за дверью служебного входа.
Холодарь ошарашенно глядел на то место, где недавно стоял графин.
«Если предположить, что его разнесла пуля, предназначавшаяся Серафимычу, то стрелять должны были из-за меня».
Доктор повернул голову и увидел через раскрытое окно черный «мерс» с тонированными стеклами, медленно отъезжавший от ресторана. Ну и чутье у седобородого!
Под шумок Илье кое-как удалось выбраться из ресторана. На крыльце он обнаружил Ладу.
– Что это за тип? – спросила она его. – И что за шум?
– Бежим, по дороге все расскажу. – Он схватил ее за руку и увлек за собой.
– Я, кстати, так ничего и не поела.
– Сейчас что-нибудь придумаем, – не оборачиваясь, бормотал Илья. – Здесь нельзя оставаться. Сейчас менты нагрянуть могут.
Они быстро пересекли Комсомольскую площадь, вышли на шоссе Космонавтов и двинулись в сторону Центрального рынка.
– Мы к Рустаму не заедем больше? Я имею в виду, кое-что забрать, деньги, опять же, – неуверенно предложила Лада, когда они проходили между торговых рядов.
– Он сразу поймет, что мы задумали пакость. У него рентгеновский взгляд.
– Ты его переоцениваешь, – усмехнулась Лада. Выражение ее лица при этом Холодарю не понравилось. Отчужденное, словно из другого измерения.
Им удалось отыскать неплохую кафешку, где Холодарь взял девушке обед из трех блюд.
– Мне надо позвонить родителям и в клинику, – он взглянул на часы, – пока там с работы все не ушли.
– Познакомь меня со своими родителями, – неожиданно попросила Лада, принимаясь за еду.
– Зачем? – удивился Холодарь.
– Не задавай глупых вопросов, – осадила она его. – Ты, кажется, хотел куда-то позвонить?
Разговор с родителями получился на редкость коротким. Евдокия Моисеевна недолго сокрушалась, даже слегка всплакнула, но указание сына срочно уехать обещала выполнить. В ста пятидесяти километрах от города находилась дача ее приятельницы. Приятельница давно звала Евдокию Моисеевну в гости, но у той все не находилось времени. Теперь они с отцом к ней наведаются.
Холодарь записал телефон и адрес подруги, попрощался и набрал следующий номер.
В клинике трубку снял заведующий:
– Степаныч! Где ты пропадаешь? Мы тут, можно сказать, круговую оборону держим, а ты шляешься черт знает где, – по обыкновению, накинулся он на Холодаря.
– Какую оборону, Костя? Говори толком!
– Трупа Чарыева так и не нашли, представляешь! – заведующему с трудом удавалось сдерживать эмоции. – Менты совсем озверели. Требуют с тобой связаться во что бы то ни стало. А я разве знаю, где тебя черти носят.
– Ты им наплети чего-нибудь. Не мне тебя учить.
– Ну и жаргон у тебя, Степаныч! Ты что, в ментуре побывал? Или крутым заделался?
– Надо повидать в этой жизни все... Скажи, Костя, братва больше не наезжала?
– После того случая их как корова языком слизнула, – заведующий помолчал какое-то время. – Ты когда думаешь на работу выходить, эскулап?
– Как только, так сразу, – бросил на прощание Холодарь и отключил вызов.