Хозяйка, пани Текля, обещала меня кормить. Недорого. От огорода, что положен был по статусу, я, само собой, в ее пользу отказалась, а в сельмаге (нынче это «маркет») - было шаром покати. Ну, разве что стоял на полках рядами никому не нужный рислинг, который назывался здесь «шампаньске», как и всё, что не местный самогон из свеклы, улучшенный медом.
Вхожу я утром, стало быть, на свой первый завтрак, и смотрят на меня молча десятеро по лавкам, что пришли с бидонами – молоко колхозу сдавать. Тетя Текля отметила очередного сдатчика и глянула на меня, да так, что я обомлела. Говорит, подают на меня в суд Прентковичи. Испугала, мол, я мать семейства, которой и сейчас худо, и что послали за медиком, а яйца знахарки, что качали на бедной головушке, помочь не смогли. Вышло, рассказывает несчастная, из лесу «щось беле-беле», мычит, молчит и знаки подает. Хотело у нее это «что-то белое» кровь и мозок брать.
Да я, по правде говоря, и сама тогда страху натерпелась. С загаром облом вышел, и решила я, не теряя летней поры, пойти по грибы. Две Марийки – библиотекарь и химичка, взялись проводить, хотя по факту ни грибов, ни злачных мест они не знали, да и вообще считали сбор опят занятием для интеллигента несолидным.
Судя по картам со спутника, мало что там нынче от чащи осталось. Да и тогда лес был тощ, низкоросл и бедноват – ни мощных дубов, ни бархатных мхов, ни сладкой земляники. Водили меня, водили Марийки, только заблудились мы все трое. Дискутируют – куда далее топать. Оторвавшись, вышла я на поляну одна, вижу - стадо. И бродит меж буренками женщина в платке, в подол что-то собирает. Она-то небось знает где грибы!
Вылезаю я к ней из кустов, и, как всегда в ответственный миг, слово нужное туточки и забываю. Учили меня не по-москальски встречных приветствовать, не «здравствуйте!», а как положено. А вот как – убей, не помню. Вот иду я медленно-медленно, слова перебираю, а сама вежливо так периодически кланяюсь.
Надо уточнить опять же, в чем я вышла «на природу» теперь. Брюки – узкие, конечно белые, белый пиджачок в клеточку, волосы под мальчика, перекисью крашены, очки на носу, на руке белая холщовая сумка мешком – для грибов. Да я бы и сама перепугалась, в лесу-то! Ближе подхожу, еще ближе, а глаза-то у нее не людские, страшные! Подол юбки бросила, как закричит благим матом. Зовет «дядьку», да еще просит ружьишко прихватить. Я – от нее! Догнала своих девиц, те, в свою очередь, думали - волки (они и правда зимой по ночам у школы выли). Мы с этого гвалту, с перепугу дорогу домой быстро нашли.
Не знаю, доктор ли испуг вылечил, но через пару недель в меня перестали пальцами тыкать. Потом оказалось, была Прентковичка школьной техничкой. И помогала, жертва моя, то в одном, то другом. Печку, в которой я все норовила заслонку раньше времени задвинуть, побелила. Не выдержала страшной картины, как я, покрыв голову шляпой, пыталась ее и потолок очистить, разгоняя сажу веником. И водила меня, угоревшую от той же печки, «на двор».
Правда, старая собака Прентковичей по имени Пальма, овчарка, что всё крутилась у школы, и на которой дети только что не верхом катались, отомстила мне за все. Когда я пыталась погладить ее с самыми добрыми мыслями, сучка присела, зарычала и прыгнула. Глаза я успела закрыть рукой, но мамин подарок, часики, только хрустнули. Шрам на пальце за столько лет не рассосался - знак собачьего суда, вероятно, праведного.
Часть III следует.