Борис Стругацкий в одном из интервью дал такое описание общества Островной Империи, которое должно было фигурировать в ненаписанном романе «Белый ферзь» (цитируется с некоторыми сокращениями): «Внешний круг был клоакой, стоком, адом этого мира — все подонки общества стекались туда. Тут не знали наказаний, тут жили по законам силы, подлости и ненависти. Этим кругом Империя ощетинивалась против всей прочей ойкумены, держала оборону и наносила удары. Средний круг населялся людьми обыкновенными. А в центре царил Мир Справедливости. «Полдень, XXII век». Теплый, приветливый, безопасный мир духа, творчества и свободы, населенный исключительно людьми талантливыми, славными, дружелюбными, свято следующими всем заповедям самой высокой нравственности. Каждый рожденный в Империи неизбежно оказывался в «своем» круге. Это был мир, где торжествовал принцип «каждому — свое» в самом широком его толковании. Ад, Чистилище и Рай».
Легко увидеть, что вся реальность мира Полдня у Стругацких укладывается в ту же схему. Есть мир тёплой и ласковой Земли. Есть социумы «средние», населённые «обыкновенными» по своему нравственному развитию разумными: тагоряне, леонидяне, голованы. А вот все остальные человеческие миры определённо относятся к категории клоаки и ада. Более того, в повести «Парень из преисподней» они так и названы, прямым текстом. Очень характерен тот факт, что «промежуточные» миры в будущем по-Стругацким населены исключительно не просто не-людьми, но даже и негуманоидами.
Та же самая картина наблюдается и в текстах Стругацких, повествующих о настоящем. Например, «Понедельник начинается в субботу» с его продолжением «Сказка о Тройке». Тут есть мир идеальных людей, то есть магов. Есть мир подонков и мерзавцев — они рассеяны по тому же НИИЧАВО, а в «Сказке о Тройке» собраны в одном месте и живут в собственной адской реальности. Мир обывателей вынесен за скобки, он находится вне НИИЧАВО. Обратную картину, то есть мир, где безусловно доминируют подонки, а «люди Полдня» рассеяны (но при этом присутствуют), можно видеть в Арканаре, в «Граде обречённом», в «Улитке на склоне». Совершенно уникален мир текста «За миллиард лет до конца света». Здесь есть сообщество, состоящее как из идеальных людей, так и из приличных обывателей, которые собрались на квартире одного из героев, чтобы совместно решить задачу противодействия адским силам. Причём в отличие от всех прочих книг Стругацких, эти адские силы не персонифицированы и не воплощены в очередных подонках и мерзавцах, они заведомо вне- и бесчеловечны.
Есть ли у социума «трёх кругов» прототипы в реальной истории? Да, есть. Стругацкие, как японисты, не могли не знать об эпохе Хэйян, когда японское общество состояло из двух слабо взаимодействующих кругов — аристократического идеального мира, «Полдня XII века», атмосфера которого передана в «Записках у изголовья» Сэй-Сёнагон. И мира внешнего, в котором живут крестьяне, самураи и прочие, с точки зрения утончённых придворных, подонки. Примерно такое же жёсткое разделение существовало в средневековой Европе. Только там было сразу два водораздела. Двор просвещённого монарха противостоял окружающей его дикости и бескультурью. С другой стороны, был ещё и мир монастырей, также жестко отделявший людей, занятых молитвами и размышлениями, от суеверных и жестоких мирян. Причём монастырский мир до сих пор практически не отражён в популярной культуре, единственным исключением можно считать «Имя розы» Умберто Эко.
Можно вспомнить такое же разделение реальностей греческих перипатетиков и окружающих их простых греков — по большей части людей диких и совершенно аморальных, что ярко показано в античной литературе. То же самое было и в других древних обществах, например египетском, где жрецы в храмах решают сложные математические задачи и творят духовные тексты, а вот миряне, от крестьянина до номарха, заняты совсем иными заботами. Другими словами, модель Стругацких, якобы фантастическая, является одной из естественных моделей общественного устройства, раз за разом воспроизводящаяся в истории самых разных стран, народов, культур и цивилизаций.
Примерно так же устроено общество будущего у Ефремова, только у него обыватели встроены в коммунистическую систему и их примитивные инстинкты задавлены воспитанием. Однако сознательные строители светлого будущего даже в его идеальном мире отнюдь не составляют большинства, это удел нескольких отдельных энтузиастов (разумеется, в «Туманности Андромеды» они выведены главными героями). Все прочие плывут по течению, только это течение задаётся именно активностью тех самых энтузиастов. Адский Третий круг полностью вытеснен из общества — на Остров Забвения, в далёкое прошлое и в мир Торманса, который, впрочем, не выдерживает прямого контакта с людьми из Первого круга и в итоге трансформируется в такой же коммунистический, как и Земля.
Можно сказать, что в традиционном обществе (вроде древнеегипетского) модель разделённого противостоянием «возвышенность-естественность» социума вполне устойчива. В Средневековье она уже еле держится и может рухнуть при серьёзном кризисе, как это случилось с Хэйяном (хоть он и просуществовал почти триста лет — вчетверо дольше, чем СССР). А вот в мире коммунистического будущего, каким оно виделось советским фантастам, система заведомо неустойчива и Первый круг при любом контакте норовит съесть остальные. Он успешно интегрирует в себя круг Второй, и активно вмешивается в жизнь миров Третьего круга. Однако в реальном мире, каким его воспринимали те же авторы, картина была противоположной — мир агрессивного быдла всё время поедал немногочисленные островки Первого круга. Надо заметить, что ровно та же картина показана и в текстах Крапивина, где Первый круг представлен «Каравеллой» (а в мирах Кристалла — сообществом Командоров и опекаемых ими детей-койво), а весь прочий мир состоит из пассивных обывателей (представители Второго круга) и активных злодеев (деятели из круга Третьего).
Нельзя сказать, что такой «Хэйянский мир» характерен исключительно для советской интеллигенции. Он же показан в «Игре в бисер» Гессе, и в некоторых текстах западных фантастов. Но лишь в советской культуре он стал мейнстримом (не только в фантастике, но и в философских фильмах Марка Захарова, например) и воспринимался как нечто естественное.