Наконец то забрезжила надежда, а еще совсем недавно казалось, беспросветность заполонила всякий горизонт и на земле не осталось места подвигу - да, да, когда узнал о закрытии дома два кингстоны открылись и корабль Великой Надежды резко пошел ко дну.
Не будет более откровений, думалось оскорбленным мозгом, не будет сладких разговоров о главном, выяснения суперпозиций и квантово-молодежной запутанности. Современность жестока, плача рассуждал я, и все большое, важное и чувствительное меркнет под ударами неумолимого прогресса, но ведь дом - милый дом, это же из вечного, из нетленки, хотите, изнутри каждого человека, которому не чужды порывы и прорывы, который стремится к прекрасному и отвергает вульгарность.
Нет, нагло смеясь отвечало товарищ время, ты просто забыл о неумолимости - эпоха, меняющая другую, неумолима, и в этом трагедия, и в этом пафос, более того, смысл, ибо живое, чтобы остаться в живых, обязательно должно умереть.
Но теперь, когда повсеместно наступают свобода с демократией, когда социально ответственные социальные сети строго бдят за прогрессивностью всякого плевка или дискурса, когда цензором являются не цари или Гончаровы, а робот-партком, уместно и в какой-то степени рукопожатно, осудить, хотите, остудить, былое и думы.
____
Вощев всмотрелся в лицо ближнего спящего — не выражает ли оно безответного счастья удовлетворенного человека. Но спящий лежал замертво, глубоко и печально скрылись его глаза, и охладевшие ноги беспомощно вытянулись в старых рабочих штанах. Кроме дыханья, в бараке не было звука, никто не видел снов и не разговаривал с воспоминаниями, — каждый существовал без всякого излишка жизни, и во время сна оставалось живым только сердце, берегущее человека.
Андрей Платонов. Котлован. Самое яркое впечатление литературной перестройки