Если пытаться примирить два мифа в некоей структуре родства, например, на манер Леви - Стросса, то да, Гуссерль и Фрейд дальние родственники, как и мы все, что говорят биологи - в виду митохондриальной Евы, кроме того, они просто оба немецко-говорящие евреи. И главное, и тот, и другой, в силу, один - идеологии на взгляд Поппера, другой идеализма - "мифотворцы". Один фетишист сознания, второй - бессознательного комплекса Эдипа. Но Троцкий таким же образом был еврей, и что бы ему сказал Гуссерль, профессор философии, в отличие от Фрейда? Но, вообще говоря, возможное наглядное единство Фрейда и Гуссерля — это персонаж «Архитектора» в «Матрице». "Перезагрузка". Психоанализ можно рассматривать, как терапевтическую дисциплину, – подобно тому, как в армии вообще есть дисциплина, – в преддверии философии, место которой, теперь, занимает кибернетика. Если вы верите в то, что мир — это компьютерная симуляция, то их вполне можно примирить в этом персонаже, что и визуально похож, и на того, и на другого. Впрочем, могут быть и инфраструктурные ходы, вида: Лакан читает Сартра и vice versa. Что как известно и вправду было возможно, после войны, после которой Сартр читал, скорее, как раз, Троцкого. Тем не менее, будучи в школьной квалификации и классификации, экзистенциальным психоаналитиком с сильным феноменологическим уклоном. Психологизм и антипсихологизм, в развитии философии, примирить оказалось можно. Но исходные исторические варианты, вряд ли. Даже несмотря на то, что Фрейд никогда не был психологом вида Вундта, и тем более тем, кто хотел или давал повод так думать, что законы логики можно аналитически дедуцировать или еще каким-либо образом вывести из законов психологии. При том, что и Фрейд был предвзят идеалом объективности ньютонианской физики, ньютонианской механики, в науке, но он никогда не претендовал, явно, во всяком случае, на господство психоанализа в сфере научного знания подобно логикам. Более того, эксплицитно часто повторял, что психоанализ не стремиться быть на вершине, можно сказать всех форм общественного сознания, чей список включает искусство и религию. Более того, Лакан нигде не говорит о том, что его графы служащие, как минимум, – если не архетипами, что могут сами давать доступ к желанию, – то в широком смысле афористически геометрическим выражением возможной миграции либидо, в структуре означающих семейной репрезентации, это исходные пункты для вывода законов логик и аксиом логистики или математической теории множеств. Скорее, он искал обоснования в параллелях аналогии. Но иначе, архонтство над человечеством философа, что господствует в своем сознании, ради такого владычества, потому что знает и творит его, и таким образом, господствует над собой ради господства над другими, может быть, несовместимо с тезисом, что такое господство в принципе невозможно. Человек не абсолютный господин, даже своей психики. Во всяком случае один. Материя первична, иначе говоря. Если не страшиться этого тезиса о первичности, как статья в Британике начала 20 века, о психоанализе. Солипсизм ахиллесова пята трансцендентализма в объективном идеализме. И противоположным образом, тот, кто всю жизнь сражался с психологизмом, в том числе, и организовывая профсоюз философов против психологов, что грозили занять кафедры философии, не смог бы принять верховенство психоаналитической философии и множественного субъекта в варианте Лакана или Боса, Сартра или Леви-Стросса. Мир, в том числе, и жизненный, как и наука неразумны, и как опыт полны противоречий и противостояний, противоположных схваток борьбы, это проблема для философа с трансцендентальным мотивом абсолютного идеализма, разума. Жизненный мир — это подобие «Зиона», в кинофильме «Матрица»,– если хотите,– и он, как и его науки – это проблемы, не только для архитектора, но и для философа вида трансцендентального и абсолютного идеалиста. И может быть многое за то, что, едва ли не так: «Нет Зиона – нет проблемы». Все так, если бы не исчезал бы еще и опыт, момент, что заставлял архитектора, вернее сценариста «Матрицы», вкладывать в уста этого персонажа, пусть и косвенно мысль, что Зион надо перестраивать в шестой раз, коль скоро, его собираются уничтожать теперь в равное число раз. Философы идеализма, с некоей странно объяснимой иногда, с их точки зрения необходимостью, все время конструируют здравый смысл и структуру опыта, да и, часто, само его догматическое понятие, – и в текстах Гуссерля, с какого-то времени, – жизненный мир. Видимо, ради статуса: все в порядке с эмпирическим реализмом. Если же речь идет о феноменологии вообще, не только трансцендентальной и абсолютного идеализма, скажем феноменологии Маркса в "Капитале" или феноменологии в физике, или тем более в романах Пруста или Джойса, то это уже может быть вообще не философии – это позитивная наука, политическая экономия или физика, геометрия или искусство. И все же, «онтология возможна только как феноменология», – может быть, верный тезис, если речь идет о философии. М. Фуко, как не странно подтвердил это в феноменологии власти, в главе о методе, тома "Истории сексуальности", но косвенно, косвенно же, но и избегая аргумента к противоположности смыслу. И тем более, это произошло в АЭ. Это таким же образом материалистическая психология, как и феноменология машин производства желания. Феноменология – это возможный истинный философский метод и философы прибегают к нему. Это может быть действительная проблема, что у нас может быть только Гуссерль с общей теорией сознания и такой методологией философской теории и науки, в том смысле, что ему пришлось философствовать в известное время и в известном месте, да еще и в трансцендентальной манере. Но, вообще говоря, было бы странно, если бы философствовать о идеализациях вида абсолютно черного тела было бы уместно, но о идеальных структурах сознания нет. Но можно прочитать еще раз «Венский доклад», это едва ли не "стоп машина" во многих пассажах, прежде всего, в виду задачи отсутствия обратной связи с бесконечными: идеями, целями и проверками, впрочем, стратегически столь же наивная, как и профсоюз кафедральных философов против психологов, как средство от Холокоста. Фрейд таким же образом надеялся на церковь и чуть не погиб, если бы его не выкупили в Англию, его могли бы сжечь. «Человек Моисей» показательный текст. Сложность в том, что, и тот, и другой, и Гуссерль и Фрейд, могли быть и были буржуазными идеологами таким же образом, как и Маркс. Граница капитала, это все еще вопрос только трансгрессии, границы, касания. Победить, теперь, можно только крайние формы буржуазного шовинизма, в том числе, крайние формы буржуазной диктатуры, такие как фашизм. Капитал, остается господствующей формой общественного и, прежде всего, материального производства. Хорошая новость состоит в том, что капитал меняется и меняется радикально вплоть до изменения способов первоначального порождения и накопления. И возможная проблема в том, что для радикальной критики остается только Троцкий, так же как, впрочем, отчасти, и для радикального статус-кво. НТР таким же образом революции и почему бы ей не быть непрерывной. Но для статускво выход может быть и в отстранении от радикальной критики, теперь, общее примирение с традиционной историей – постмодернизм. Видимо, все же, бессмертный полк хочет выйти из истории мировых войн, но в историю без них. Движение трудно мыслить без противоречия, историю тем более. Кажется, что НТР не может вести ни к чему иному кроме войны, как и развитие промышленности и индустрии, даже если эти последние цифровые, но быть может, «там, где опасность, там кроется и спасение» в том числе и от войн.
Что же касается ближайшим образом феноменологии и события, что учредили, то даже, теперь, не смотря на все институты, один из которых — это социальная сеть Фэйсбук, что трудно приписать сознанию, может быть интенциональное общение, совпадение которого трудно объяснить натуралистически. Речь не о том, что когда-то Фэйсбук был де прибежищем консерваторов и традиционалистов, в том же смысле, в каком теперь Сигнал и Телеграмм, мол могут быть такими. И потому двери были открыты, в том числе, и всяческим суеверным верованиям. Нет, речь о том, что тематические поля сознания трудно объяснить, иначе чем интенциональной включенностью в такие поля, что и могут быть условием «одновременности», или даже всегда опережения сознания, феномена «сознание уже было тут» в опыте рефлексии и самосознания. Физики могут предложить, едва ли не только феномен не локальности. Романная форма Достоевского – полифония голосов, план выражения, оказалась снята сетью, но разве исполнение и содержание, таким же образом? Возможно, квантовая запутанность. Физики и техники изобретают многое, но у них нет часто теорий для таких машин, и тем более, они могут не знать и не знают, что такое сознание, в его статусе единственного и всеобщего поля, еще и потому, что это и вправду может быть ничто, и вопрос неправильно поставлен, подобно тому, как это интерпретировал Сартр, и от чего никогда не отказывался, несмотря на появившееся желание схватить бессознательное. Короче, в стиле компьютерной аналогии можно сказать, что структура сознания меняется, как и операционные системы и, вообще говоря, нельзя загадать, какова она будет в будущем, как и эти операционные системы. Более того, мозг не есть нечто раз и на всегда данное, как и аппаратное обеспечение компьютеров. Когда-то было время, что его не было, и какой он может быть нельзя предугадать заранее. Это "объект" в истории, исторический объект. Можно задаться вопросом о том безразлично ли сознание к белку? Не может ли быть так, что сознание сможет быть независимо от инстинктов, от того подвала, от имени которого Фрейд писал свои записки, в том числе, и Бисвангеру. Почему бы ни признать цифровое сознание высшим видом и ни залезть всем в компьютер, чтобы психоаналитики уже никогда не смогли бы достать своими вопросами из подполья? (На самом деле все может быть наоборот и к ним иногда прибегают за помощью, когда даже хорошее питание, лекарства от физиологических болезней и теплое белье не помогают от судорог ног.) Ответ на такую нищету философии может быть прост: не вопрос– легко, если это и действительно может оказаться когда-либо легко, но ни так чтобы необратимо, и ни так чтобы такой компьютерный, цифровой мир мог бы быть для всех, единственным. Скорее, выход может быть в разнообразии практик и в известного рода свободе возврата и нового начала.
Критика идеологии тем более радикальная, поэтому может быть страшна, если не ужасна. Подобно тому, как страшат фильмы антиутопии. Просто потому, что они фантазируют на предмет изменения нынешнего состояния. Нужно быть великим идеологом, чтобы решиться на такое, на радикальную критику, которой фильмы антиутопии и не являются. Это, часто, просто рычаги власти, как в фрикционы в танке: легкомысленные фильмы и ужасы, в том числе и антиутопии. Трудно додуматься всерьез до переоценки всех ценностей. И почему-то такая переоценка чаще всего мыслится, как ведущая к ужасам будущего. Не был таким идеологом, вечного возращения переоценки ценностей и Гуссерль, что очевидно, в отличие от Маркса или Ницше. В виду капитала или жизни, как ни странно, эти тезисы могут быть гораздо боле тривиальными, чем в виду догматически понятого сознания. Феноменология, это залог возможности трудной науки о сознании, если не позитивизма в его отношении, и, одновременно, возможность глубочайшего разочарования, ничего не увидеть за покрывалом Изиды, истины. С этим можно было бы и поздравить русскую мысль, что может держаться своей истории, в частности дум Герцена, даже в таких далеких от прямого чтения и цитирования его текстов, пассажах. То есть, Кант, вообще говоря, не был далек от истины, когда писал, что всегда есть или будет какая-то естественная метафизика. И потому еще может быть трудно идти против естественного хода вещей и власти слов, закрепленных традицией. И что, можно еще раз спросить, вы будете учить нас врать, как поздний Витгенштейн или Лакан, разочаровываясь в этом сами? Стоит только заглянуть к ним на семинары наивно, как такой пафос пронизывает и часто не совсем истинный. Иначе, очевидно, что невозможно будет, ни умерить их пыл, ни унять. И на этот раз именно тех, кто действительно рискнет на это. В том числе, и нас, коль скоро, нам выпадет такое. Нет никакого логического и более того противоречия опыта, в том, чтобы психология и феноменология были бы в известном смысле едины. И тому может быть, как минимум два подтверждения: Цолликоновские семинары Боса и АЭ».
«СТЛА».
Караваев В.Г.