В любом выпуске этого лейбла можно найти что-нибудь экстраординарное, и так же легко упустить, как несколько важных строк в газете. Мы не могли пройти мимо пластинки ставшей важнейшим звеном в бесконечной карьере важнейшего артиста.
Обложку запомнил сразу – как в музее живописи. Челентано, одетый по сезону, но старомодно, пересекает небесную реку в поисках уединения, откуда внешний мир напоминает немое кино, а время стоит на месте, как на кладбище. За ним поспешает его «Беатриче». Возможно, он просто ведет жену в ресторан, послушать, как поют его песни оркестранты в одинаковых сорочках.
«Гаснет свет, останавливается время…» – так звучал универсальный перевод любой иностранной лирики в устах одной моей эксцентричной знакомой.
Тем не менее – сорок лет пролетели как сорок дней. Столько живут самые примитивные виды организмов.
Я, в ту пору далеко не полиглот, разобрал только «футбол в телевизоре» и «крошки в постели», потому что любил Briciole Di Baci – старую песенку Мины про «крупицы радости и крохи поцелуев». Если едят – значит живы. Любовники, отрезанные от реальности хрупкой оболочкой квартиры.
У Рода Стюарта уже было нечто подобное на тему «утреннего секса» в будний день.
Но что было под ногами Адриано – мост или мелководье? Огненные топи, которые уже не под силу одолеть тем, кто вырос на его более ранних песнях, оставшихся в прежней жизни. А того, что впереди, им уже не хватит для новой дозы впечатлений.
Обе прокатные картины с участием Челентано удручали отсутствием хитов. Народные куплеты про Серафино, естественно, не в счет. Эксперты уверяли, что из «Блефа» их попросту вырезали, указывая места, в которых Адриано, по идее, должен запеть.
Челентано, верный довоенным фасонам плаща и шляпы, напоминает частного детектива, уводящего непутевую дочь своего клиента подальше от загородного клуба, чьи завсегдатаи перебили друг друга.
В каком-то смысле так оно и было – впереди маячил сухой закон, смута и кот наплакал твердого прошлого. Финал вполне канонического альбома выглядел именно так – вместо эффектной баллады, взамен членораздельной картины будущего, следовал монтаж противоречивых композиций, словно ансамбль выполняет сразу несколько заказов. Словно бы скопом пустились в пляс пациенты с разным диагнозом.
Сорок лет как сорок дней.
Челик пересек «рубикон». Созданное непосредственно до Soli можно сдержанно назвать поиском новых путей. Скажем прямо, пение на смеси английского с языком Данте не вызывало понимания у любителей чистой «италии». В промежутке от «Ностальрока» до «Текадиска» старые фэны не знали, как реагировать на эксперименты неугомонного кумира. А новые – не всегда улавливали прелесть эклектики. В каждом альбоме было что-нибудь смутно волнующее, но программе не хватало цельности безупречных «Болезней века» и Svalutation. Мало совместимые номера объединяла только уникальная интонация вокалиста.
Тем не менее, воскрешенную Nata Per Me и Ma Che Freddo Stasera давнего друга и соавтора Джино Сантерколе, нельзя слушать без трепета и азарта даже сейчас. Не говоря уже о моноспектакле в стиле диско, где языковая жестикуляция порой бьет рекорды вокального фанка афроамериканских мастеров.
Преодолев искушение многообразием, подавшись ему, маэстро без комплексов шагнул в злачную сферу ресторана, в сторону брайтонских «Варягов» п/у Константина Швуима.
Черноморской, одесской соли всегда хватало в лаборатории этого миланского алхимика. Зато соль марки «экстра» была дефицитом в большинстве городов Союза, когда в Италии вышла одноименная пластинка.
В солонках пивных и столовок соль была крупной, как кремни для зажигалок. Серые кристаллы бросали в желтое пиво, любуясь маленьким чудом, люди с челентановской хрипотцой в голосе.
Титульную вещь моментально заслонило знойное «пай-пай-пай», где я сразу же обнаружил цитату из песенки про «киевский трамвай», б-г знает где подхваченную католической командой Дель Прете, Кутуньо и Минеллоно. Но фраза «и моментально верт а гройсер квичерай» ложилась на аккорды как по маслу, и я частенько пел её в микрофон вместо итальянских слов.
Официанты говорили, что песня нравится метрдотелю Мухамедову. Как восточному человеку, ему приятно слышать пятикратное «бай, бай, бай, бай, бай», адресованное как бы ему персонально.
Первую сторону закрывал водянистый регги-фанк Io e Te – типичный для конца семидесятых, гибрид халтуры и вдохновения. Вторую удачно открывала Amore No, похожая на инструментальную пьесу конца шестидесятых The Horse.
За нею следовала буржуазная «Нон э» с тромбоном а ля Сhicago и проигрышем в манере Рэя Коннифа, когда на сцену, по идее, должен выходить кордебалет в цилиндриках. За ней – серпом по пальцам, реанимация крестьянского танца с пластинки девятилетней давности. В перезаписи своих старых вещей Челентано не уступал своим старшим соплеменникам – Дину Мартину, Перри Комо и Синатре.
Челик стал немного другим, оставаясь самим собой. Он и взрослел, как Синатра, чьи юные годы не любили вспоминать молодящиеся сердцеедки и повесы. В Союзе Фрэнк начинался с «Путников в ночи».
А шоу-бизнес менял обличье – в режиме драмы, в режиме фарса, – но менял.
На Западе гримасничал, качая права, панк-рок. Нарастали новая волна британского металла и просто «новая волна». Уже приговоренный кармически Леннон пытался начать музыкальную карьеру с чистого листа.
Главными событиями поп-культуры по-советски были концерты Бони Эм без «Распутина» и первые официальные гастроли «Машины времени».
Лидерами левой раскатки были Супермакс и Арабески, а самой скандальной группой – Чингис Хан.
Всем было, что обсудить, и в общем, всем всего хватало.
Сорок лет, стартовав в темпе «пай-пай-пай», пролетели в ритме деревенского танца.
Но где-то, за одним из миллиона окон, должны быть и те «одни» – прототипы одноименной песни, заслужившие вместо ясности «прощение и вечный приют» в сумеречной зоне бесполезных ископаемых, рядом с диском любимого итальянца.
Звонить бесполезно – никто не ответит, никому не откроют. И мир за окном по-прежнему похож на фильм без звука…
👉 Бесполезные Ископаемые Графа Хортицы
Telegram I Дзен I «Бесполезные ископаемые» VК