Тамара рыдала. Иван Иванович бегал вокруг неё.
— Томочка, может тебе водички, может молочка, плюшечки есть, Настя пекла позавчера.
Потом присел рядом, прижал к себе и прошептал:
— Горе ты моё воскресшее… Обойдётся всё, подождать нужно. Ты береги давай моего правнука. А то слезами ненароком вымоешь его. Что я тогда Сашке скажу, а?
"Кромка льда" 63 / 62 / 1
Тома стала успокаиваться, не отказалась от предложенного молока.
Пила жадно.
Иван Иванович так и сидел рядом.
Вышла из комнаты проснувшаяся Алёнка, заплакал Егор.
Старик пошёл его успокаивать.
Алёна тёрла глаза, жалась к Тамаре.
Вскоре пришёл Ярослав. Он с раннего утра управлялся с хозяйством. Забежал в дом, сделал глоток воды и отправился в лес за Сенькой.
Настя вернулась к обеду.
— Ты Остапа когда приведёшь? — спросил Иван.
— Скоро приведу, тут что, народу мало? — Настя ответила так грубо, что у старика затрясся подбородок.
— Ты мне тут характер не показывай! — крикнул он и стукнул по столу кулаком. — Сядь, по-человечески поговори. Забыла, как сюда попала? Может мне тоже надо было у ворот вас оставить, а только зятя привечать? Девчонка на сносях.
Как добралась сюда — это чудо великое! Боженька бережёт её. И тебя бережёт.
А не берёг бы, так прикончил бы тебя Ярослав. Ты глянь, нахваталась гордости. Подойди, поспрашивай. Может она и вправду не дочь тебе. А коли дочь — так обними. Сама же говорила, что видела её живой после похорон.
Настя опустила голову.
— Больно мне, — прошептала она. — Вот тут в сердце больно.
— А мне, думаешь, не больно? — возмутился Иван Иванович. — Мне побольнее вашего. Всю радость от правнука перекрывает боль о Сашке. Я же держусь! Я же и вам стараюсь помогать. Так что, Настя, давай уже поговорим.
Иван Иванович взял за руку Тамару, подвёл к Насте. И её взял за руку.
— Мама, — прошептала Тамара, — я виновата перед тобой. Я тогда убежала из дома к отцу. Мне не нравилось, что Пётр Александрович к тебе приходил. И потом всё покатилось кубарем. Мне есть что рассказать тебе. Прости, что я взяла чужую фамилию.
Настя усмехнулась, так и стояла с опущенной головой.
— Я не верю, что это возможно, — ответила она. — Моя маленькая девочка вот так ушла и не вернулась. А я помню, как мазала твою измученную кожу дёгтем и жалела. А Марфа Игнатьевна не жалела никого.
— Её больше нет, — произнесла Тамара.
Настя освободила свою руку из руки Ивана Ивановича. Присела на стул.
— И жалко её, и нет… Не попрощались. Осталось много чего недосказанного. Боже мой, а где же теперь моя девочка Эльза?
— Варя сказала, что она в детском доме. А Пётр Александрович тоже… Умер…
В комнате наступила тишина.
Настя теребила в руке край скатерти.
— Ну слава богу, — прошептал старик, — тронулся лёд. Ты, Настя, о дочке не горюй. Сашка вернётся, найдём мы твою Эльзу.
Вечер наступил незаметно.
Тамара рассказывала матери, как встретилась с отцом, как сбежала от него и попала в подземелье.
— Охо-хо, — воскликнул Иван Иванович, — неужто и Савелий тебе знаком?
Тамара уставилась на него.
— Откуда вы знаете?
— Да живёт он тут в поселении. Вдовец. Детей растит. Подружка с ним живёт, Гулей зовут. Она тоже растит своих. И не вдова, и о муже ничего неизвестно.
Тамаре не верилось, что всё это происходит сейчас.
Разве она думала о том, что прошлое вот так вернётся?!
В голове была каша. Настя тоже не могла похвалиться ясным умом.
Казалось, что жизнь медленно затягивает её в болото, но всё время даёт ещё один шанс на глоток воздуха.
В тот день и ту ночь много было сказано разных слов.
Поели, помянули умерших.
Иван Иванович уже после полуночи всех отправил спать.
А утром из леса вернулись Ярослав и Сенька.
Ни слова Ярослав не сказал о гостях.
Сенька торопливо ел завтрак, проголодался.
Настя сидела рядом с ним и заглядывала в глаза.
— Ты чего, мать? — по-взрослому спросил он. — Чуть ли не в рот мне лезешь.
— Да ничего, — отворачивалась Настя.
Она не знала, как сказать сыну, что Тамара жива.
Хотела, чтобы он сам попытался её вспомнить.
Он не вспомнил.
Когда Тома вышла и предстала перед ним, он спросил у Ивана Ивановича:
— А это что у нас за гости?
— Не узнаёшь?
Старик подошёл к Томе, обнял её, погладил живот.
Настя молчала.
— Это невестка моя, Сашкина жена, — ответил Иван.
— А мне откуда её узнавать? — удивился Сенька. — Я её не видел ни разу.
— А ещё она… Сестра это твоя. Тамара…
Сенька аж подавился.
— Любишь ты пошутить, дед.
— Люблю, этого у меня не отнять. Тамара — твоя сестра. Живая она, здоровая. И мать твоя уже признала это.
Тамара молчала. В повзрослевшем мальчишке и сама не узнавала Сеньку.
— Ну, сестра так сестра, — голос Сеньки был настолько равнодушным, что всем стало не по себе. — Странно это всё… Была, потом умерла, потом воскресла. Да и непохожа она на нашу Томку. Забыл я её. Лет прошло много. Вы, это, разбирайтесь тут. Я лучше пойду дров наколю.
Мальчик пулей выскочил из дома.
Ярослав тяжело вздохнул и пошёл за ним.
— Поговорю с ним… Не обижайтесь на него. На всё нужно время, — сказал он перед уходом.
Вечером было решено позвать Савелия и Гулю.
Тамара ещё не оправилась от встречи с матерью. Просила повременить с гостями. Иван Иванович уговорил Настю не торопиться.
— Ты бы понежнее с нею, что ли… — советовал Насте старик. — Так и не обнялись ни разу. Твоя же дочь. Всё уже прояснилось.
— Трудно мне, — отвечала Настя. — Она вроде и моя, а вроде и не моя… Пахнет от неё чужаками. Смотрит она на меня не с любовью, а с чем-то другим. Не понимаю я.
— А ты на неё тоже без любви смотришь. Вы как две собаки на привязи. Каждая права, каждая горда. Но не будь меня рядом с вами, загрызли б друг друга. Да если б моя дочка вот так воскресла… А тебе тут и дочь, и внук будет, и надежда на то, что Эльза жива. А всё как-то сухо.
— Я завтра обниму её, — пообещала Настя. — Буду стараться обнимать. Но мне на язык так и попадает «Тамара Рудольфовна». Она ведь фамилию свою предала. Родителями других называла.
— Но зато она жила не так, как все! — защищал Тамару Иван Иванович. — Разве ж могла она побыть актрисой, будучи рядом с тобой! Раз бог так направил её, гордись! Он тебе дочку вернул. Не дури, Настя, а то потом пожалеешь.
На следующий день Настя пришла к Тамаре в комнату.
Девушке что-то нездоровилось. Лицо стало бледным. Кожа под ногтями посинела.
Настя попробовала дочкин лоб, а он горячий.
— Что же с тобой? — разволновалась она.
Тамара, еле шевеля губами, ответила:
— Плохо мне. Ног не чувствую.
Настя тотчас раздела её. Сбегала на кухню за водой. Положила на голову мокрое полотенце.
Прислонилась ухом к животу.
Иван Иванович стоял в дверях и тяжело вздыхал.
— Пойду помолюсь, — сказал он.
Тамара «горела» три дня. Большим счастьем было то, что сердце ребёнка билось.
Настя целовала дочь в высохшие губы, в горячие щёки.
Вставать девушка стала только на седьмой день. Похудела. Иван Иванович всё подсовывал ей еду: кусок курицы побольше, ломоть хлеба покрупнее, молоко в самой большой кружке.
Общими силами выходили девушку.
Щёки стали румяными уже не от температуры, живот заметно увеличивался.
Иван Иванович каждый день гладил его и приговаривал:
— Сашка дал добро, как родишься, понесу тебя в тайгу. Сил наберёшься от деревьев вековых. И к мамке вернёмся.
Отношения Тамары с матерью чуть улучшились. Настя мило улыбалась дочке, старалась всю работу по дому брать на себя. Тамаре ничего не разрешала делать.
Гуля и Савелий с радостью приняли приглашение Насти.
Они не знали, что их тоже ждёт прошлое.
Увидев Тамару, Савелий растерялся.
Гуля тоже. Они оба рассматривали Тамарин живот и переглядывались.
— Ты как сюда попала? — спросил Савелий. — Ну, Томка! Ты, конечно, чудная барышня.
— Тома — моя дочь, — вмешалась Настя.
Савелий даже присвистнул от удивления.
— А где же Соня? — поинтересовалась Гуля.
Тамара тотчас вспомнила последний взгляд Сони и стало страшно.
— Она жива? — Гуле не терпелось.
— Жива, — кивнула Тамара.
А сама покраснела. Стало невыносимо стыдно за то, что она бросила Соню в трудные для неё дни. Но об этом своём поступке рассказывать не стала.
Очень не хотела разочаровать Ивана Ивановича. Почему-то именно его. Ни мать, ни Гулю с Савелием, а старика, который полюбил её всем сердцем.
Гуля на радостях, что Соня жива, решила написать ей письмо.
Тома думала про себя: «Ну напишет она, если Соня жива, то ответит. А если нет, то можно всё на войну свалить».
За вечерним ужином с гостями было весело. Старались не вспоминать о плохом. Рассказывали о смешных случаях в театре. Савелий нежно приобнимал Гулю. Несколько раз даже коснулся губами её щеки.
Иван Иванович был восхищён, когда в два голоса Гуля и Тамара спели песню из «Лесной любви».
— Вот это новости! — старик не мог успокоиться. — Да мы тут своими силами Большой театр откроем, и все нам завидовать будут. Надо Лукьянова подбить под это дело, пусть узнаёт там наверху, можно ли поселенцам петь. Бедные люди… Хорошо, хоть ослабили к ним требования. Благо по нужде не запрещали ходить.
Настя поддержала инициативу Ивана Ивановича.
На прощание Савелий обещал, что устроит Томе встречу с раввином.
После прихода Гули и Савелия, Настя как-то смягчилась. Тамару всё чаще стала называть доченькой. Да и Сенька привык к тому, что дом пополнился новыми жителями.
Но он по-прежнему стремился в лес, подальше от людей. Алёнка так привязалась к нему, что стала проситься в лес. Но взрослые пока не разрешали.
В начале марта 1943 года в поселение приехал Мирон.