- Боевик видели? - Какой? - А вот этот. Грабители ворвались в дом. Хозяин схватил со стены ружье, чтобы защититься. А они его застрелили.
– Так во всех боевиках без этого не обходится. – Но в этом убийца говорит: «Если б не дергался, остался бы жив». – Так во всех так говорят.
Директор СВР Сергей Нарышкин заявил, что США ведут войну до последнего украинца. Мила и удобна эта форма – «ведут». Еще бы. Разве не мило все складывается: умные сидят далеко и "ведут", глупые ведутся и, грубо говоря, воюют? В упомянутом нами боевике Нарышкин тоже легко укажет на настоящего виновника гибели человека. «Напрасной гибели», - уточнит пан директор. - "Виновник - это магазин, продавший ему ружье".
Агрессивности Америки чиновник противопоставляет мирные устремления нашего руководства. Он заявляет, что Россия не хочет войны до последнего украинца. Согласимся, что до последнего точно не хочет. Чтобы наши новые земли стали действительно нашими, нужно будет провести референдум. А с кем проводить, если «до последнего»? И потом. Если «до последнего», то кем-то же придется заселять эти «новые». А у нас и с заселением «старых» дело обстоит плоховато. Да еще сообщено, что в прошлом году зарегистрирована рекордная убыль населения…
А пока надо быть внимательными. Вон и военные и даже Путин радостно сообщают, что нашим удается убивать в 7 раз больше украинцев, чем украинцам наших. Как бы на радостях не перестараться и не довести дело до того самого «последнего». Ведь мы «до последнего» не хотим.
Есть такое ощущение, что Нарышкин в своих выступлениях вынужденно отрабатывает за проявленную в феврале слабину. Но демосфенит этот деятель без положенного в подобных делах энтузиазма. Не сомневаюсь, что ту, позорную для себя сцену, он по телевизору видел. И, очевидно, понимает, что представили ее на общее обозрение в назидание – в том числе и ему.
Нарышкин мне представляется человеком старой формации. Есть ощущение, что мешает ему в жизни старая мораль. А старое – то, чему учили в старой школе, чему учили старые предки – становится тормозом для победного шествия нового. Нового, которое олицетворяет, например, Евгений Пригожин. У каждого времени свои герои. Этот герой нашего времени «тем любезен будет народу», что несет в мир простоту. Народ простоту любит. А у Пригожина, чего ни коснись, все решается враз: «Сделай это и получишь вот это. Тебе морально сложно? Ну так вот тебе надбавка за сложность».
У всех своя метода. И пока пропагандисты из кожи вон пытаются в грязном деле использовать инерцию привычных народу старых представлений о светлом, Пригожин набирает для грязного дела зеков. И не разглагольствует о светлом. Он дает понять: делом мы заняты неприличным, а эти к неприличному лучше всех приспособлены. Он со спокойной твердостью пахана (или «бригадира» при пахане) вызывает нужное ему чувство у дрожащих мамаш: «Если не эти, то пойдут ваши дети».
Вечная дилемма: кому погибать – тебе или другому. А как бывало в ту, большую войну? Фашисты, например, давали пленному оружие. Не будешь расстреливать - расстреляют тебя. Преступники любят такой прием за его большую эффективность.
Мамаши воспримут все так, как нужно Пригожину и тем, кто над ним. У мамаш не родится вопрос: а с чего вдруг случилась такая необходимость в смертоубийстве и в том, чтобы в нем участвовал мой сын, которого я растила вовсе не для этого? Да и не одни мамаши привыкли к «естественности» заведенных в государстве бандитских норм и представлений.
Пригожин пытается переломить старую мораль еще в одном отношении. Он хочет, чтобы зек, отличившийся в убийстве украинцев, получал индульгенцию такого калибра, которая ставила бы его выше любого людского суждения. Чтобы славились геройские подвиги и не упоминалось ни слова о прошлом. Чтобы высказанная в адрес зека хула признавалась преступлением и чтобы хулителя за нее волокли в тюрьму. Разве не таков идеальный мир в восприятии уголовников? Где к добытому ими добру присоединяются и честь, и слава, и закон, сформулированный по понятиям.
История с кувалдой. Адепты режима тоже ощущают ее нестандартность, щекочущую нервы шероховатость. Но они чувствуют себя обязанными найти толкование: «А, так это чтобы припугнуть, чтобы не разбежались. На самом деле ничего такого не было».
А с чего вы взяли, что не было? Только потому, что ваше душевное спокойствие требует, чтобы не было? Оснований заявлять, что «не было», у вас нет. Бывало, что Пригожин – «в целях конспирации», как он говорит, называл ложью то, что существовало на самом деле. А здесь он даже определенно ничего не отрицал.
Вопрос с помилованием. Наконец-то объяснено, что оно осуществляется секретно. Видимо потому секретно, что не хотят освящать святым путинским именем это нечистое дело. Каково прочесть, например: «Помиловать убийцу своей матери такого-то. Президент Путин».
Секретны у нас в стране списки и даже количества погибших. Секретно все, что касается людей напрямую. Секретными становятся имена деятелей культуры. В октябре по указанию Минкультуры Александринский театр в Санкт-Петербурге и Росcийский академический молодежный театр в Москве убрали с афиш спектаклей имя автора – Бориса Акунина. Только что пришло сообщение еще об одном театре, также вынужденном поступить подобным образом. Писатель, надо сказать, дал им разрешение не публиковать своего имени, предпочтя, чтобы его работы в любом случае увидели зрители.
В нашей сегодняшней жизни все присутствующее в ней морально-этическое мобилизовано специальным военным образом в одном направлении: все для фронта, все для победы. Для победы, например, понадобилось установить правила, по которым становится недоступной информация о доходах высших должностных лиц. В. Матвиенко предложила на время СВО остановить действие закона о коррупции. Герои в героическое время должны иметь определенный душевный комфорт.
Получается, недостаточными оказались заключение под стражу и вытеснение из страны субъектов, вскрывавших несметные богатства наших главарей. Реагируя на запросы времени, руководство Единой России призвало членов партии не афишировать степень своего преуспеяния.
Есть, есть такая степень. Не маленькая. А афиширующих ее со стороны уже нет. Как же так, что же вы, дьяволы, сами за них это делаете?