Жил в одной деревне кузнец Ваня. Был он удивительнейшим мастером, и всё-то у него легко получалось: и когда брался он за решётку какую самую простую – то уж сделает из неё полотно целое, и провозится целый месяц, и денег никаких дополнительно не возьмёт, а лишь бы по сердцу ему только было; и когда он брался за ворота, то ворота выходили такие, что кто смотрел – так и баранку у него со рта ворона уносила – и тогда-то едва отходил человек от красоты той, что вытворял Ваня с железом да сталью; а уж если и делал он самый простой чайник, таким его выделывал, что, уже зная о такой его особенности, народ тянулся издалека к Ване, а иные и вовсе приезжали на дорогих машинах, и были у них крашенные ногти, подведённые глаза, толстенькие губы и мягкая кожа, так что Ваня не разбирал, кто это, и обычно говорил таким:
- Проходите. Добрый день!
А деньги из рук в руки старался не брать, потому что был уверен, что потом эта немощь и нежность передастся ему, так что он потом и молота не сможет поднять, а уж это поважнее нежной кожи для кузнеца!
И вот всё-то легко давалось Ване, но была одна у него беда… и он всегда старательно обходил ту беду стороной, а кто знал – те и вовсе старались не задеть гордого кузнеца, потому что очень был от той беды Ваня вспыльчив да горяч порой.
А беда та была в том, что не мог Ваня ковать гвоздей.
Вот всё-то ладно у него выходило, даже подкову подобьёт и скуёт так, что сапожник обзавидуется, что ни одна деталь не ускользнёт от глаза – и лошадь-то будет ходить так, словно она гордая да дикая, и сразу же поскачет она так, что и любой вольный конь позавидует – словно бы давали подковы Вани лошадям силу какую неведомую, и лошади после подковки и с подковами-то ваниными всегда скакали ещё более резво, и даже быстрее словно, а то и словно здоровее. Но вот только гвозди всегда ему приносили. И как-то даже нечаянно и в сердцах, увидя как уж хороши лошади с подковами ваниными, сказал ему друг его Пётр:
- Уж как же ты дюж в деле своём! Если б, кажется, научился гвозди ты ковать, да своими бы и подковывал – то и полетели бы лошади, кажется!
Вздохнул Ваня и сдержал себя, потому как слово друга и ближнего, несущее правду всегда лишь исправить да помочь хочет, а не беду принести, или сердце поранить:
- Знаю, я, Петя, как и все знают. Да и сам понимаю, что должно же выходить такое простое дело у меня – ан, видишь: не выходит ничего у меня. Я ведь тайком, знаешь, сколько железа извожу – и потом в переплавку да поновой его пускаю в дело-то?
Посмотрел Ваня на Петра, а потом отложил молот свой, да и Пётр отложил свой:
- Друг ты мой лучший, и знаю я, что хочешь ты помочь мне – так, может, увидишь ты что, что не так у меня выходит? Приходи после полночи сегодня да и посмотри, как буду я гвозди ковать, может, какие-то мысли появятся у тебя.
Посмотрел Пётр на Ваню, увидел, что совсем тяжело его другу перемогать себя. Кивнул глубоко головой своей, улыбнулся – да позвал чаю попить Ваню, а уж мать Вани-то давно самовар согрела, чаю сделала, да к чаю были пироги такие замечательные у неё, что всякий раз, как поест их Пётр, то не мог с пяток минут вовсе подняться – уж так они нравились ему, что наедался от пуза он.
И вот пришли они с Ваней в дом ванин. А пред входом-то в рукомойнике с себя сажу да грязь и пыль рабочую смыли, а разводы-то остаются чуток всё одно. Но как все рабочие разводы да грязь рабочая так уж они забавно смотрятся, что словно бы даже лучше с ними, да и отмоются лишь после баньки они.
Уселись они за стол, Пётр пироги уминает, чаем запивает, всё ест да ест, а тут вдруг подавился, закашлялся, а из сеней вдруг подруга выходит матери ваниной, а с подружкой-то дочка её, красавица, статная, крепко сложена, кожа белая, коса длинная, даже Пётр кашлять перестал, рот рукавом утёр, на Ваню смотрит, подмигивает ему, снова смотрит. Вновь подмигивает, на дочку подружкину взгляд перекладывает – потом снова на Ваню и подмигивает. А подружка засмеялась и говорит:
- Что это у вас за посиделки такие с подмигиваниями?
А Пётр рот снова утёр и говорит:
- А мы про гвозди говорили, да тут вы вошли, - соврал он, потому что про гвозди говорил только Ваня и сетовал матери, что не получается у него гвоздя выковать, хотя во всём другом руки его и не с таким справлялись.
- Так а что про гвозди говорить? – говорит подружка материна. – Их ковать надо, вот посмотри, - и кидает на стол мешок с гвоздями, да все ровненьки, да каждый-то гладкий и хороший. – Про твою беду прослышана я, как и про нрав твой строгий. А гвозди эти сковала моя дочь, Елена Павловна по батюшке. Пришла я и привела её, чтобы и ты поучил её своему ремеслу, а и она тебя своему ремеслу научит.
Взбунтовалось всё в Ване, что девушка будет его учить гвозди ковать, поднял он с силой мешок с гвоздями, словно и не весил тот ничего, вывалил их перед собой, едва чашку не разбил, осмотрел, а гвозди и вправду очень хорошие, очень ровные, каких никогда у Вани не получалось. Спал тогда гнев Вани, прохрипел он сначала что-то, а после горло прочистил, чаю глотнул залпом всю чашку, вторую сразу подставил:
- Да вы присаживайтесь, хороший учитель – лучший гость, а норов мой хоть и крут, но и умею обуздать его для дела я, иначе, что ж за мастер я такой, что на поводу своего гнева пойду!
И заулыбались все, мать чашки гостьям поставила. Попили все гости, а подружка и говорит:
- Пусть живёт Лена у вас, нечего ей ходить туда-сюда, да и работаешь ты допоздна, а потому и тем более для чести девичьей надёжней будет ночевать в добром доме, чем ходить по ночам, беду кликая.
На том и порешили они, а Пётр даже про пироги позабыл, но потом-таки наверстал упущенное и так наелся, что едва мог стул отодвинуть и дышал тяжело:
- Ну ты какой прожорливый дюже! – засмеялась подружка материна. - И работать должен за семерых!
А Ваня и говорит, сам смеясь:
- Работящий он, Пётр-то, урабатывается так, что и молот едва от рук потом отнять может. А и ест потом славно: за семерых!
И все засмеялись, а Пётр всё из-за стола вылезти хочет, и сам тоже смеётся, а то вылезти пытается, то снова пирога кусает, потом вздыхает тяжко, да снова пытается вылезти из-за стола.
- Да хоть не ешь пока! – рассмеялся Ваня.
А Пётр посмотрел на него, потихоньку отодвинулся и говорит:
- А, ладно, посижу маленько. Не к спеху мне, вроде.
И то правда, что через пять минут как-то лихо он так привскочил из-за стола и едва б ещё – и в пляс мог бы пуститься, и снова все рассмеялись, а затем принялись прощаться. А Лена вещи с сеней свои принесла и ждёт, куда её хозяйка определит на ночлег и житьё.
И вот на следующий день. Пошла Лена с кузнецом в кузню, и целый день тот обучал её ремеслу, а к вечеру Лена и говорит ему:
- Прежде, чем за гвозди браться, научу я тебя секрету, но ты ему никому не рассказывай, а возьми кадушку с мёдом, да пойдём скорее со мной.
И повела Ваню далеко во поле. Привела она его. Велела раздеваться, да не стесняться ему, поскольку сызмальства она своих братьев-то мыла, и потому незачем ему смущаться её. Разделся он, а Лена его мёдом намазал, а сама, нет-нет, да и засмотрится на стать его. А обмазывала его так, что словно бы спину не со спины удобнее ей обмазывать, а прямо спереду – да и так и эдак обнимала его, да касалась по всякому, и вот кровь-то молодая бунтует в Ване, но держится он. И вот наконец Лена говорит ему:
- Теперь садись на траву, сложи ноги, руки к груди своей подведи и сиди, а глаза закрой, и, что бы не происходило, не открывай их!
Закрыл Ваня глаза и сидит, сидит-сидит, не смотрит никуда. Так и уснул, да и просидел всю ночь. А утром его будит Лена:
- Молодец ты, и вправду всю ночь просидел, да глаза не открыл, - а сама отчего-то грустная.
И пошли они в кузню, и в это день учила Лена кузнеца, как ковать гвозди и как силу свою беречь да сразу всю не выпускать, да как гвоздь лаской взять, где нужно и силой тоже его приложить едва.
Умаялся Ваня, а в вечер опять зовёт Ваню Лена в поле, снова велит взять мёду. Взял снова Ваня мёду, а Лена пред всем – крапивой его высекла, да так крепко высекла его, что весь покрылся он волдырями, а потом посадила его снова, снова мёдом мажет. А где стекает, так прямо губами и собирает мёд с его тела и снова сдержался Ваня. Снова сел он на траву, снова всю ночь поспал крепко.
А Лена утром и говорит ему:
- Доброе утро, молодец! Хорошо ли спалось тебе, соколик?
- Хорошо, - сказал Ваня, а все волдыри крапивные пошли с него, и вот говорит ему Лена:
- Пойдём тело твоё остужать на речку. И пришли они на речку и купался Ваня, как спал, а Лена через камыши купалась тоже нагишом. А после вышли они вместе с воды, оделись в местах своих, и говорит ему Лена:
- Пойдём дальше учиться с тобой.
И снова этот день учил Ваня Лену, а следующий Лена учила Ваню, а каждую ночь сидел Ваня в поле, пока тепло было.
И вот однажды сидел он сидел ночь, а после всё-таки не сдержался и открыл глаза, и увидел, что сидел рядом совсем нагишом Лена, и говорит ему она:
- Я уж думала, что никогда не откроешь ты глаза, - а потом поцеловала его в губы, Ваня только улыбался, словно совсем лишили разума его, и потянула его Лена купаться на реку.
Взяли они вещи да побежали к реке, словно бы Ваня и не бежал сам, а тянула его Лена. И купались они, и разошёлся Ваня, и плавали они много, и много смеялись, а после оделись – да уснули прямо подле реки на расстеленных простынях, что взяла Лена, а чтоб теплее было – так обнял Лену Ваня – и уж такой он был горячий, что даже жарко было Лене этой ночью росяной да хладящей, но не отворачивалась и не удалялась она от Вани, и уснули вместе они так, а утром снова пошли в кузню.
И когда пришли они, то вдруг вспомнил всё Ваня, что говорила ему Лена, взялся он за железо, то в печи разогреет, то подкуёт, то в воду сунет, а движения все отлаженные – и вот выковал он гвоздь!
А Лена стоит позади, обняла его за плечи:
- Я люблю тебя, Ваня…
А Ваня молот выронил, обернулся, смотрит на неё, обнял, поднял легко её, выбежал с ней из кузни и кричит:
- Мать! Вставай, мать! Несу невесту тебе я!!!
А мать спросонья ещё, платок накинула, улыбается:
- Ой, хорошо, Ванюша!!!
Да и сыграли они свадьбу той же осенью, потому всё лето учились они, как вместе семью ковать свою… и крепкая получилась у них семья: семь мальчишек да три девчонки! А уж какие они ладные! Уж не в зависть людям, а только в похвальбу! В отца и мать удались они! Сталью и железом кованые! Одной любовью взращенные!