Помню я тот день! Напротив нас в казарме жила тётя Лена. Она ко мне вечером подошла и сказала: «Завтра хлеб будут без карточек давать». Я бывало не поверила, побежала к Аньке, к сестре моей старшей. А на первом этаже в нашей казарме жила тётя Зина. Она была заведующей хлебного магазина. Анька сказала к ней идти.
Я побежала по лестнице. А каждый шаг мой брякал о железную ступеньку, как цѐпочка. Я забежала к тёте Зине, без стука, безо всего. Открыла дверь нараспашку:
— Тёть Зин, а, правда, что завтра хлеб будут без карточек давать?
Она на меня посмотрела, как Баба Яга какая-то. Глазками зорк-зорк. Сидела, сгорбившись, и то ли сидела, то ли лежала на палатьях.
— Кто это тебе сказал?
— Тётя Лена мне сказала!
Она нахмурилась, откинулась к стенке. Смотрела на меня так грозно-грозно:
— Карточек больше не будет. Хлеб будет завтра только за деньги!
Я задрожала. Припала к двери, покосившись на пороге. Как это деньги? Я думала всё, помрём мы все с голоду. Расплакалась. Глядела ей в глазёнки её узкие, сказать что-то хотела, а ком в горле так давил, так давил, что только плач и вырывался. Сквозь слёзы я ей тихо прошептала:
— Народу завтра будет… А мне такую очередь не выстоять… А Анька на работе… А мамка…
Мамка на фронте санитаркой была. Я стояла и представляла, как она в окопе лежит. Лежит и думает о нас. И как представила, что мы все голодной смертью помрём… Назврыд закричала и побежала наверх! Плакалась, плакалась Аньке, а она мне: «Да ничаго, ты иди завтра пораньше…»
Утром я встала ни свет, ни заря. Я выглягула в окно, а там тьма. Она и домишки, и лес покрывала. Абсолютно всё поглощала. Так страшно было идти на улицу, а надо!
И вот я укуталась в своё пальтишко. Ботиночки у меня рваные были, а на улице грязища. Она даже под ботики залазяла. Выкатившись на улицу, сквозь тьму кое-где я видела отсыревшие от снега листовки с надписью: «Ауфгебен! Ду хаст верлолен». Немцы нас не бомбили, но листовки с самолётов сбрасывали.
Я пришла в магазин. Хочешь, верь, хочешь, не верь! Стояли четыре продавца, и ни одного человека! Я подошла к одной и говорю: «А можно мне хлебушка?» У самой слёзы на глазах наворачиваются, смотрю на продавщицу. Она улыбалась голодной улыбкой и говорила: «Можно, только много не дам. Буханку».
Я прибежала домой с этой буханкой. Целовала, целовала её! Есть не могла, а то Аньке не досталось бы. И вот я её целовала. Изнюхала всю. И вот я от нетерпения начала облизывать эту буханку и подставлять её к носу, чтобы почувствовать запах хлеба! Знаешь, какой запах хлеба? Как пахло хлебом! Глаза слезились от этого запаха! Резать не стала…
Смотрела, смотрела я на неё. И пошла за ещё одной. Ходила в магазине кругами. Туда-сюда, туда-сюда. А подойти было стыдно. Как же это так, у меня две буханки, а людям не достанется? Но смотрю, а той продавщицы нет. Подошла, говорю, тихо-тихо так: «А можно мне буханку хлеба?»
Сама думала, что прогонят меня сейчас, скажут, есть у тебя уже буханка! А мне так кушать хотелось, так кушать хотелось. А Аньке бы буханка не досталась, и она бы с голоду померла. Как вдруг услышала: «Держи, девочка».
Она мне буханку протягивает, а у меня руки вот так вот трясутся, не берут этот хлеб. Я схватила его, побежала. Развернула, разрезала. Ничего не было дома — соль только. Посыпала солью хлебушек и ела! Ела этот хлеб. И как вкусно было: хлеб с солью!
Пошла я Аньку с работы встречать. Рассказала ей про вторую буханку. Начала она было на меня ругаться, а я ей: «А мне сказали, что хлеба всем хватит!» В ответ: «Пойдем, проверим». Я ей сказала: «Иди ты, я и так две взяла». Зашли, а в очереди всего три человека. И ей ещё две буханки дали!
Дома мы посыпали хлеб солью и ели. Не знала я тогда, что это последние Анькины буханки были. Она слегла с воспалением лёгких, а хлеба больше не привозили. Так и померла она голодной смертью. Во сне я видела, как мамка в окопе плачет, хочет буханку ей отправить на тот свет, чтобы она не голодала. Это в 43 году было…