Говоря о родном городе, я все время поправляю себя: Актау! В мыслях же он остается тем родным Шевченко, в котором родилась и повзрослела. Так и буду сбиваться с одного имени на другое, словно новоиспеченный супруг в повторном браке.
Город изменился с тех пор, как я окончательно его покинула. Зазывая в гости, одноклассники писали: ты его не узнаешь! Что ж, не спорю… Многое стало другим. Обветшали когда-то новые микрорайоны, выросли стеклянные стаканы новых высоток, набережная откочевала на десяток километров по прямой в новую жизнь… Но разве это заставит ошибиться в знакомых до последнего камушка лестницах галерей! Я не узнала его не поэтому...
Когда-то, тяжело переживая разрыв с родными корнями, записала и затвердила для самоисцеления: «…а все, что было, уехавшие увезли с собой».
Город теперь действительно другой. Другие люди, другие радости, другие проблемы. И чем больше лет проходит, тем труднее поверить в то, бабочкой промелькнувшее, до-бытие...
Кстати, о добытии. То есть добыче!
Только повзрослев, я узнала, что с детства привычное привычное словосочетание «Шевченко - город нефтяников» сильно лукавит. На самом деле, Шевченко - город ядерщиков, потому что строил его Минсредмаш, и строил для своих, закрытых от широкой общественности, целей.
Да и сердцем его долгие годы был почивший сейчас атомный реактор…первый в мире опытно-промышленный реактор на быстрых нейтронах…
Горожанам это сулило статус закрытого (недолго) города, снабжение по первой, - московской! – категории (привет, повсеместный советский дефицит!), жизнь с фоновым участием слаборадиоактивного металла и… добровольное вступление в масштабную авантюру.
Любой из бывших жителей Шевченко всегда с особенным вниманием относится к вопросам питьевого водоснабжения. Почему? А потому что в мангышлакских песках питьевой воды припасено всего-то на пару кочевий. Так что всех нас вспоила... атомная опреснительная установка – первая в мире, а как же! Десятилетиями город пил море, каждым глотком все сильнее сродняясь с ним…
Ну а теперь перейдем к прозе: вода в городе долгое время шла «по расписанию» и частенько бывала рыже-коричневой от повсеместно ржавых почему-то труб. В ванной и на кухне к изливам смесителей горожане привязывали большие марлевые узлы, наполненные ватой - такой нехитрый фильтр некоторое время давал чистую на вид воду.
Драгоценная питьевая струйка шла только из кухонного крана, а сё остальное водоснабжение велось водой недоочищенной, почти морской, и приезжие обычно пугались, случайно глотнув ее в душе.
Да, я же обещала рассказать о городских деревьях. Вернее, о трубах, по которым… Но по порядку.
С началом жилой застройки городу потребовалось озеленение. Деревья, которые пытались укоренить, перевозя через море из Баку, быстро гибли в раскаленной и солоноватой почве Мангышлака. Озеленили город так: под каждое дерево сначала бурили очень глубокую яму, потом засыпали ее драгоценной привозной землей и все лето каждый день досыта поливали. Без этого выживали только малочисленные пустынные эндемики.
Поэтому вдоль высаженных рядами карагачей, тополей, акаций, мелкого шиповника и каких-то еще кустов с сине-оранжевыми свечками обязательно проходили тонкие металлические трубы для полива. Равномерно приваренные металлические же ноги поднимали эти водопроводы на полуметровую высоту, и все детство мы с удовольствием кувыркались на этих трубах, свисая вниз головой и не думая о времени, когда растущий организм заставит с размаху впечататься лбом в проходящий под трубами бордюр... Обладая достаточной ловкостью, по трубам можно было дойти из одного двора в другой. Но если уж... в общем, падать с труб нужно было правильно, не растопыривая ног.
…К вечеру дворник откручивал врезанные в трубу краны круглым краником-насадкой – о, как же мы мечтали о таком кранике! Вода хлестала из труб, текла по канавкам, заливала приствольные круги деревьев… И все лето мы шлепали по этим рукотворным, почти горячим от солнца ручейкам, беспечно теряя ненужные сланцы и сандалии…
Не помню, в каком возрасте я узнала, что деревья и зелень могут расти без ухода, сами по себе.
Моя пятилетняя сестренка, приехав в Крым и оглядевшись в южном пышно зеленеющем саду, с недоумением спросила: мама, а где же тут гуляют? Кругом ведь травка...
Это бы молодой, отчаянно молодой город, в котором все были молоды…
В детстве, по рассказам родителей, я с воплем "бабушкааа!" подбежала на улице к чужой старушке, которую дети явно только что выписали к себе в город – просто это была первая встреченная мною женщина в платочке и с палочкой.
Юный город быстро проглатывал то, что недавно сам же построил: исчез старый маяк со скал на побережье - новый поставили на крышу жилой десятиэтажки, и это было предметом особой гордости: не каждый прибрежный город мог похвалиться таким сооружением!
Потом в окружении домов оказалась станция Орбита - огромная вращающаяся чаша с антенной, принимавшая телевизионный сигнал со спутника. Новую Орбиту перенесли далеко за город, и мы ходили к ней в свои школьные походы.
Ну а потом и старое здание аэропорта оказалось в черте разросшегося города, и далеко в степи отстроили другой.
Через много лет, переехав в новый микрорайон, мы увидели из окна вымощенную огромными бетонными плитами дорогу – именно по ней мы когда-то улетали и возвращались обратно в город, глядя на васильково-синие маячки вдоль темной ночной взлетки: взлетная полоса превратилась в автомобильное шоссе.
Как многое в городе происходило впервые!
На теплом озере у энергокомбината однажды приземлилась стая розовых фламинго, летящих на зимовку. Невыразимо-прекрасные птицы прилетали ежегодно и по какой-то птичьей почте передали привет лебедям... И лебеди с тех пор всю зиму покачиваются в море вдоль городских пляжей.
Впервые увидели мы однажды летом фантастический перелет коричнево-желтых бабочек-адмиралов, облеплявших широкой лентой километры кустов вдоль городских аллей. А позже такие же безумные шелестящие потоки божьих коровок, мигрирующих неведомо куда... А еще была - к счастью, однажды! - кочующая саранча, в какую-то пару недель обглодавшая всю с трудом выращенную городскую зелень почти дотла.
Вся эта степная экзотика, включающая и пыльные бури, и радоновые источники, и "черепашьи" ветра, полная полудиких городских верблюдов и полудомашних тощих коров, пережевывающих картонные пивные ящики, - была нашей обычной жизнью.
Экзотичными казались совершенно другие вещи: ливень, затопляющий город всего раз в несколько лет. Осенний листопад, впервые увидев который в средней полосе России, я закричала от восхищения. А как удивителен был для нас, выросших у соленого Каспия, любой водоем, полный пресной воды!
Снова моя младшая сестра, возрастом чуть помладше пяти лет, глядя на пролетающие за окном машины стройные уральские березняки:
- Мама, а эти деревья на субботнике белили? А кто на них столько черточек нарисовал?
...Море в жизни приморского города всегда главное действующее лицо. Шевченко рос вдоль побережья, спасая жителей от зноя и защищая от ветров. Почти из любой его точки можно было увидеть посверкивающую на солнце живую полоску. Многим его жителям и вглядываться не приходилось – их дома стояли прямо вдоль побережья, и на пляж можно было добежать за 2 минуты через неширокую дорогу.
В мае начинался сезон шашлыков: прямо после первомайской демонстрации, от памятника Ленину, горожане через парк валили к морю.
Заранее отправленный гонец, отхватив в огромной очереди пива в трехлитровую банку или бидон, терпеливо поджидает остальную компанию.
К обеду становится очень жарко, но купаться рискуют только хорошо подогретые товарищи: вода в море ледяная.
Мама, папа и мамины студийные коллеги расположились на пляже возле второго пирса. Веселье плещется, шашлыки румянятся, загар липнет к коже с соленым ветром. Жарко...
Один из вполне подогретых журналистов вдруг срывается с места и с диким гиканьем и брызгами обрушивается с пирса в воду. Выныривает и, отфыркиваясь, загребает руками, кружась на одном месте.
- Сань, как водичка?
- Огонь! - орет Саня, продолжая нарезать круги возле лесенки пирса, - я даже не ожидал, что такая теплая!
- Да?!
- Просто парное молоко! - Саня продолжает кружить на месте, но теперь пытается лечь на спину и вальяжно грести.
Пузатый заросший темными волосами оператор, примерившись, разбегается и летит в море пушечным ядром. С тонким визгом выныривает и, похватав ртом воздух, под общий хохот пытается утопить выбирающегося на пирс коллегу.
Купаться на мангышлакском Каспии нужно привыкнуть: вдоль берега бьют холодные ключи. Так что и в самую свирепую жару морская водичка, как правило, сильно бодрит.
Но иногда Каспий достигает вполне черноморских температур. Проезжая в такие дни по улицам, тянущимся вдоль побережья, можно было видеть густо усеянное шляпами, панамами, буйными шевелюрами и блестящими лысинами море - напоминая стада гиппопотамов, горожане по шею сидели в теплой воде, спасаясь от жары.
...Прекрасные мои воспоминания, текущие из глубины памяти широкой светлой лентой, смешиваются с острыми осколками воспоминаний печальных. Это жизнь...
Но... мелкий осенний туман, когда воздухом наконец-то можно по-настоящему дышать... Но степные весенние разноцветные тюльпаны, цветущие всего несколько дней... Непросыхающие от влажного ветра волосы, пахнущие морем...
Выросший на ракушечнике, весь из желтого веселого и редкого розового камня. Выстроенный по строгому плану в голой степи… Созданный так, чтобы смягчать жару и утихомиривать ветер. Мой прекрасный, навеки любимый и безвозвратно потерянный город...
Ты ведь не исчез навсегда? Ты помнишь свое детство?