«Короткометражный рассказ» известного прозаика и драматурга Фарида Нагима. Действительно похоже на литературный сценарий, читаешь и будто смотришь фильм. Но это проза, и проза очень хорошая.
В поисках натуры
В квартире сумрачно. Пространство утягивается к узкой полосе балкона, перевоплощаясь из тьмы в звук — разнокалиберный клёп и звон дождя.
В теле комнаты нет напряжения. Под столом сухо мерцает бутылка, во мраке за нею огрызается мелкой гранью рюмка. Угол невнятно выдвигает узкую тахту и старика. Серый ком головы повернут к сплюснутому свету балкона: капли отрываются от парапета и улетают вверх; горы в тумане; на высокой объездной дороге вереница химически ярких машинок. Старик смотрит почти не моргая, пространство скользит по глазам безжизненно и поверхностно, как по зеркалу.
— А что? — он приподнимает всклокоченную голову и настороженно приглядывается к звукам из соседней комнаты. — Что ты сейчас делаешь?
— Знаешь, мне уже сорок, а я всё ещё онанирую.
— Браво, — старик садится на кровати, загребает ногами в поисках тапочек. Они из разных семей — один тряпочный, другой пластиковый.
Идет на кухню. Долго стоит у окна. В межоконном пространстве лежит оса — мертвенно скрючилась, обхватила голову лапами. Старик включает газ на плите, но огня не зажигает. Задевает рукой кружку, та падает и разбивается. Он некоторое время смотрит на нее и ногой задвигает осколки под комод, а потом решительно поворачивает ушко второй конфорки. Трет ладонью редкие волосы на макушке. Садится за стол и опускает голову на руки.
Шум на лестничной площадке.
— Вы что творите? — доносится крик женщины. — Я сейчас милицию вызову!
Глуховато-насморочный звонок из прихожей. Старик не реагирует. В дверь стучат.
— Николай Леонтьевич!
Старик тяжело отрывает голову от стола.
— Николай Леонтьевич! — зовет из-за двери девушка. — Помогите!
Старик идет в прихожую, спотыкается и паркет несуществующим псом вскрикивает под резиной тапочка.
— Николай Леонтьевич, вы дома?
Старик смотрит в глазок и двигает локтями — слышен дёсенный скрежет замочной скважины.
На площадке, в серых выемках темноты, светловолосая девушка и мужчина с ладошкой оконного отражения на лысине.
— Николай Леонтьевич? — удивленно подскакивает девушка. — Вас Николай Леонтьевич зовут?
— Я уже забываю, как меня зовут, — хрипло отзывается старик. — Ну я, положим, я Николай Леонтьевич.
— Здравствуйте. Мы на несколько дней здесь.
— И чего? Вам что квартиру снять?
— Говорят, что вы Ялту знаете?
— Век бы ее не знать. Смотреть на неё не могу.
Девушка теряется и оглядывается на спутника.
— Тыковка, — она с кокетливой грустью вскидывает руку. — То есть, Анатолий Цыганаши. Известный режиссер. Он вам в мусоропровод написал. Спрячьте нас, пожалуйста.
Николай Леонтьевич отступает вглубь коридора.
— Ой, как темно у вас.
— Так! Ну! — старик нервно потряхивает кистью. — Так что, что вы хотели?
— Геннадий Леонтьевич, — начинает режиссер.
— Николай.
— Да, Николай Леонтьевич. Нас Геннадий прислал, — в момент паузы режиссер насморочно выталкивает воздух из ноздрей, как бы подкашливая носом. — Каюров. Я, собственно, что — хотел фильм по его сценарию снять.
— Так, я ничего не понимаю! — старик трёт щёки, будто отчаявшись вырваться из морока сна.
У режиссера нервное лицо и, кажется, что прежде чем начать говорить, он копит ярость.
— Мы ищем натуру для сьемок. Гена когда-то давал ваш телефон и адрес, как проводника по Ялте.
Девушка из-за плеча старика с любопытством разглядывает квартиру.
— Обалдеть, у вас море за окном! Тыковка, вот это да! Жаришь яичницу — а перед тобой море! Весь год!
— Повеситься можно, — шепчет Николай Леонтьевич.
— А с другой стороны горы! Тыковка, горы! Николай Леонтьевич, где вы живете? Вы в раю живете!
— Да уж, бегут все из этого рая.
— Так вот почему столько машин! Пробки как в Москве.
— Отдыхающие бегут, и местные тикают, кто может.
— Николай Леонтьевич, а мы идем завтра натуру смотреть?
— Так. Вы меня запутали.
— А давайте хорошо сядем! — с заговорщической торжественностью предлагает девушка. — И выпьем! А еще у меня есть сыр! Вы же любите сыр, Николай Леонтьевич?
— Ты знаешь, Дуськ, — режиссёр свирепо корчит лицо, но уже ясно, что это всего лишь мимическое. — Если только пива. Массандровские портвейны тяжелы для меня, — он притворно морщится. — А что у вас тут, б***ть, простите, газом так воняет?
***
Ночь. Где-то в дальних дворах лают собаки. Горы слились с небом. И порой не ясно, что там, на горной дороге — фары машин, иллюминаторы инопланетных кораблей или просто звезды.
Николай Леонтьевич, девушка и режиссер сидят на кухне. Горит керосиновая лампа. Накурено. Старик смеется и трёт ладонью редкий клок на голове.
— Она кричала, Леночка, встречай, пришла твоя бабушка. Твой папа уголовник тебя не накормит. Дайте мне ребенка!.. Я сидел там тихо, — старик всхахатывает. Тень мечется по стенам, загибается на потолок, нависает над слушателями, и призрачным моноклем в её голове мерцает и колеблется кружок керосиновой склянки. — Она мне говорила: я вас не обижу. Вы вот из рабочей семьи, поступили на педагога, а мой лодырь, ничего не делает. Решил, что он писатель. Сидит, еврея Миньку слушает, этого дурака сумасшедшего, который любого за тарелку супа объявит Шолоховым… — старик сбивается. — Так, к чему я это?
— Ну, что Шолоховым.
— Нет. А, да. Всё это кончается. Проходит три года. Мы в той же квартире. Я, Гена Каюров — студент Литинститута, между прочим, в костюме и коричневых чешских туфлях, и психиатр Блинов, который на лето ездил собирать бутылки в Коктебель, потом их сдавал и пил. И вот вся эта компания возле Лили Ефимовны, которая собирается эмигрировать в Израиль, осенью. Это где-то семьдесят третий год. Начинается: заберите то, заберите это. Всё опустело. Квартира достанется государству. Так, а к чему я это? Вот так всегда — Лифшиц говорил, вы начинаете про одно… А, да! И вот наступает осень, я прихожу к Лифшицу. И вдруг сидит Лифшиц, взявшись за голову и говорит: «Кошмар, я готовил для Лилички двести пластинок»!
— Двести?
— Можешь представить? Двести пластинок с классической музыкой, с чтением стихов, сказок. Лифшиц говорит, собрал это все Лилечке, Галочке, потому что они — вся моя надежда в жизни, больше у меня никого нету, я одинок. Они уедут, мне остается только с моста в Москву-реку бросаться. Я собрал вот это всё и принес в Медведково, Лиле Ефимовне на отъезд. А она мне: «Идиот! Сумасшедший»! А мы познакомились с ней в Вишняках во время войны… И он стоит с этими пластинками. Он говорит: «Я стою с этими пластинками, это все, что я могу дать этим людям. Может, я их никогда не увижу». Ведь уехал в Израиль и все — и тебя нету. Это как в космос улететь было в Советском Союзе. И вот, говорит, ей было этого мало. Я иду по двору. И слышу, как она кричит в открытое окно: «И ты никогда… И я никогда, ах чтоб тебя, их не возьму, старый дурак, ты же сумасшедший, мама мне про тебя говорила» и прочее. Мам-ма!
— Как вы хорошо рассказываете, Николай Леонтьевич! — восхищается Дуська.
— Да, мне идет выпить! — гордится и беззубо хихикает старик. — Екатерина Ефимовна Тагер так и говорила мне: «Коля, вам идет выпить»! Это которая Пастернаку сказала: «Как вы можете не пойти на вокзал и не встретить Марину»!? Ну, когда та вернулась в Советскую Россию.
— А мы пойдем натуру смотреть?
— Да, Дуся, да.
— Мы уже второй день…
— И что Лифшиц? — режиссер свирепо морщит лоб.
— И вот он стоит. Говорит, прижал к себе эти пластинки и думаю: мы знакомы со времен войны, я еще был молодым человеком. И вот больше уже никогда ничего не будет. Мы умрем и никогда больше не увидимся. И эта старая дура открыла окно и орет на весь Проектируемый проезд: «Ты! Ты! И я! И не возвращайся, ах чтоб тебя, и я их никогда не возьму».
У Дуськи звонит телефон. Она вскакивает и порывается уйти.
— Ну я же хотел выпить, — укоряет старик.
— Вы уже два дня пьете, — она просительно корчит лицо и убегает.
Николай Леонтьевич и режиссер тяжело молчат.
— Это ужасно, — режиссер вздыбливает бровь, морщится от дыма и гасит окурок. — Это всё ужасно. Нет, не то, что вы — ужасно. Ужасно то, что вы — Слава из сценария Гены.
— Ну, там, так, какие-то черты, — смущается старик.
— Ни-че-го себе черты! Да он все списал у вас! — режиссер обиженно хмыркает носом. — И все равно, понимаете, Николай Леонтьевич, в сценарии Геши нет действия. Вспышки драматической. Вы же — реалист.
«Да! Прикинь, со вчерашнего дня нет секса… ой, света! — доносится из соседней комнаты. — Оговорочка, ага… Мы сидим с керосиновой лампой»!
— А вы его роман «Возвращение в Марракеш» читали? — режиссер насупливает брови.
— Нет, так и не смог.
— Это он вас там описал, — режиссер свирепо вздыбливает бровь. — Вообще-то за такое морду бьют.
Николай Леонтьевич вздыхает и крутит ложечку на столе.
«Тут у всех тревожный рюкзачок собран. Ага… Все отсюда, а мы сюда, как психи! На недельку. Тыковка хочет локейшн отсмотреть».
— Может я вам ставридку пожарю? — спохватывается старик.
— А что это у вас гремит постоянно за окном?
— Где, что?
— Ну вот, вот сейчас было.
— А-а, хм, это каштаны до сих пор падают на крышу киосыка, на гаражи.
Возвращается девушка.
— Николай Леонтьевич! — начинает она с торжественной загадочностью. — Я опустила руку на полку этажерки, и рука моя нащупала нечто!
— Стекло, да?
— Да! — девушка протягивает ему квадратное увеличительное стекло.
— А так почему-то бывает, Дуся, говорят, когда ищешь что-то, и вдруг что-то тебе подсказывает… Ну спасибо тебе, ты нашла мне мои полглаза.
— Да, я нашла ваши полглаза.
— Ну, давайте выпьем. Я рассказал вам как простились люди на всю жизнь. Сумасшедший Минька и Лиличка.
— Выпьем! — Дуся с детской торжественность воздымает бокал.
Вдруг что-то влетает в комнату. Гигантские тени мечутся по стенам и потолку. Дуся кричит.
— Да господи! Не кричите! — просит старик. — Это летучая мышь. Так бывает.
— Они же в волосы цепляются! — девушка прикладывает ладошки к своей голове и к лысине режиссера.
— Ничего она не вцепится. Полетает и вылетит. Пусть.
Гигантские тени мечутся по комнатам. Пламя керосинки рвется и едва не гаснет. Кухня кренится, перекашивается и будто бы вращается. Наконец все замирает, предметы падают на свои места, а тень возвращается в ночь.
— Ну! Улетела. Я же говорил! — деловито радуется старик и вдруг добавляет. — А вы поженитесь!
— Почему, Николай Леонтьевич?
Он молчит и теребит серую клочковатую бровь.
— Ну почему?
— В моей жизни три раза влетала в окно летучая мышь — и каждый раз после этого я женился.
— Ну вот и женитесь в четвертый раз!
— Нет. Эксперимент закончен. Вы!
— А-а-а-а… Можно я вас поцелую, Николай Леонтьевич? — Дуся обнимает его и убегает на звонок телефона.
Режиссер докуривает и, свирепо морщась, давит сигарету в пепельнице
— Понимаете, там герои… — кривит бровь и хмыркает носом. — В одном месте посидели, в другом посидели, в третье перешли и бла-бла-бла. Как бы ни о чем.
— Да, им там делать нечего, — кивает Николай Леонтьевич. — Я и сам ему говорил. Гена, говорю, нет у тебя здесь пронзёнки. Не твой материал.
— Ну почему вы здесь? И вот так вообще? — страдальчески кривится режиссер. — Почему вы рассказываете какую-то чепуху, но так ничего не написали? Ведь понятно, что у вас есть, есть…
— Так, слушайте, а может, ставридки? Я уже предлагал сегодня, да?
***
Ночь. Старик со свечой стоит в проеме двери. Скорлупки его лица колеблются в трепете огонька. В соседней комнате плачет Дуська.
— …ишь, — нежно заикается она. — …кой же… даже… врится…
— Ты пока договоришь — я обоссусь! — вскрикивает режиссер.
Старик закрывает дверь.
Слышен звук унитаза.
Продолжение следует...