К счастью, дожив до средних лет, посетить данное заведение мне лично еще не удавалось (по милости Божией). И все мои сторонние дилетантские представления об этом больничном отделении сравнимы были с храмом борьбы за жизнь с непременной победой. Сформированные представления берутся из многочисленных кинофильмов и сериалов, а также рассказов близких, кому довелось-таки познакомиться непосредственно с ней, но все заканчивалось хэппи-эндом. До определенного столкновения нос к носу с реанимацией эти впечатления были исключительно положительными, как ни странно.
Вряд ли кто поспорит с тем, что уровень оказания медицинской помощи в нашей стране оставляет желать лучшего. Тут лучше бы тоже остаться в стороне и вести дебаты на эту тему на основе чужого опыта или вовсе воздержаться. Разок прочувствовать на себе достаточно, чтобы радикально изменить образ жизни на правильный, а также сделать комплексное обследование организма - чекап, чтобы исключить экстренное попадание в лапы отечественной медицины.
В этом году моей маме исполнилось 72 года. Да, не первая и вторая молодость, но и не значит, что пора на ТОТ свет. Состояние здоровья ее сопровождалось рядовыми для старости «болячками»: гипертонией и сахарным диабетом. Главным спутником, а точнее диагнозом, на мой взгляд, была ее апатия. С ней в обнимку она жила последние лет 12 после смерти моего отца. Да, постоянно жаловалась на жизнь и на тяжкое состояние. Но удивительной чертой мамы было изображать адекватность в самых неадекватных жизненных ситуациях: она умело демонстрировала, что все хорошо, когда все вокруг было ужасно. Так она спокойно приняла новость о моем домашнем аресте, под который я была заключена неделю назад: ну что ж поделать?! И предшествующие пару дней до свидания с реанимацией звонила и сдержанно, совершенно нетипично для нее, сообщала о том, что, например, на мое имя пришло письмо из Росреестра, при этом радовалась от души, что мой голос свидетельствовал о том, что я не плачу.
Шок – удивительное состояние, которое нейтрализует боль и эмоции, жаль, что на время он их «замораживает». Хотя аффектное состояние иногда может растянуться и на целый день, что не мало. Когда муж сообщил, что с мамой случился инсульт, тогда я и онемела. Почему-то эмоции пришли много позже, но присутствовала полная нерешительность в принятии каких-либо решений, ступор, вообще некое бездействие. Сутки спустя лишь, я осознаю тот ужас, который постиг мою бедную маму.
Супруг коротко рассказал о том, что обнаружил маму сосед, который нашел ее лежащей и смотрящей в одну точку, нереагирующей на вопросы окружения. Вызвали «Скорую», которая увезла ее в сосудистый центр с целью точной диагностики инсульта в соседний город в часе езды от нас. Одну! Какой ужас! А сколько она пролежала в таком состоянии до приезда неотложки???
Я сижу в оцепенении в своей квартире. Без возможности покинуть жилище, так диктует мера пресечения домашний арест, которую мне недавно вменили. Мужу о произошедшем сообщили вообще коллеги по «скорой». Боже, где моя мама сейчас, почему я не с ней, как ей помочь?! Все это страшным вихрем проносилось в моей голове, но я бездействовала… все, что мог узнать муж чрез коллег, будучи на смене с другой бригадой в районе, сообщал мне по телефону.
Сотрудники скорой, какими бы хорошими специалистами они бы не были, но от того что работают в суровых условиях за гроши очерствели и относятся к больным очень пренебрежительно, особенно к тем, кто никому не нужен и тяжел в обслуживании. Такой могла показаться моя мама, чем вызвала именно такие чувства. «Только от жизни, от жизни собачей, собака бывает кусачей…», - часто даже на распев моя мама повторяла эту знаменитую жизненную цитату. Боже, а ведь моя мама сейчас где-то медленно умирает, - казнила себя я в тот момент. И ждала от адвоката экстренного разрешения на выход внеплановый из дома, который она должна была получить в соответствующих инстанциях, оперативно это невозможно.
В сосудистом центре соседнего города подтвердили факт ишемического инсульта и приняли решение вернуть в наш город бабушку лечиться, то есть доживать. В теории известно, что лишь первые 3 часа после приступа есть на неотложные реабилитационные мероприятия, чтобы избежать самых худших последствий. Матушку 3 часа только прокатали в «карете». Три часа с умирающим мозгом ее трясли в старой газели! Одну… мы вырвались из дома навстречу скорой, как только поступило разрешение на выход из зоны обитания. И поспели прямо к приемному покою к моменту возвращению мамы «на родину». Когда ее выкатили на носилках, я схватила ее за руку и осторожно вглядывалась в лицо, мне было очень страшно увидеть ее эмоции. Страшно было увидеть то, чего я и увидела: полное отсутствие присутствия. Работала только левая рука, правая неестественно свисала «плетью». Видно было, что она меня не видела, точнее не узнавала, хотя пыталась изредка сфокусировать взгляд; не слышала, точнее не реагировала на мою просьбу сжать руку. Моя сестра, местная медсестра травматологического отделения, была уже рядом, она повезла дальше маму на носилках по покоям больницы. Я, зарыдав навзрыд, уткнулась во входную дверь бокса, где сидели медсестры приемного. Меня быстро одернули, нужны были сведения, которые можно было получить от дочери больной.
Косые взгляды врачей кареты скорой в мою стороны выдавали то, о чем женщины шептались. Они явно осуждали дочурку, которая за матерью не досмотрела, а теперь, опоздав, слезы льет. Набежавшие санитарки создали суету, возвращая испачканные носилки скорой, перегружая маму на свои больничные. Резкий удар вони позволил высказать недовольство всем пассажирам машины скорой и сообщать мне о том, что она их чуть не «удушила». «Делов наделала она еще во время процедуры КТ, где и подтверждали диагноз. Наталья, сестра моя, попыталась оправдать старушку, которая всерьез страдала клаустрофобией и впрямь могла со страху сделать все что только можно придумать под этот повод, и обмочиться и чего пострашнее. Ее там унижали, а я не защитила, потому что мама была одна в самый нужный ей момент.
Носилки завезли в кабинет, где больную должен был осмотреть принимающий доктор. Пока его ждали небольшая комната наполнялась смердящим запахом, который заставлял всех еще больше ненавидеть нас, виновников ситуации. Я держала мать за руку, пыталась хоть как-то убедиться в том, что она меня идентифицирует, но не находила подтверждений. Слезы было не сдержать. К счастью, молодая доктор, спустившаяся из реанимации, только взглядом оценив тяжесть состояния больной, звонила к себе в отделение и просила подготовить место новенькой. Наташа с санитарками увезла маму в сторону лифта, чтобы поднять в реанимацию. Меня задержали медсестры, чтобы записать сведения. Первый раз в жизни я не могла назвать цифры собственного мобильного, путалась и выдавала совсем не те.
«Королевы» приемного отделения - бабушки-санитарки - еще долго ругали за состояние больной ее родственников и велели забрать вещи. На мою просьбу выкинуть негодные тряпки, мне приказали самой вынести их на помойку. Тут лучше не связываться, я покорно унесла. Потом поднялась на 6 этаж, там закончилась суета и грязь. Там наступила тишина. Там на всем этаже располагалась она, святая святых, где спасали от смерти людей, как ранее думала я. Широкие коридоры, эхо, чистота – все это заставляло думать о вечном, очень новые чувства тогда испытала я.
Через минут 10 вышел ко мне молодой врач и рассказал о состоянии мамы и плане лечения на ближайшее будущее. Явно из рассказа молодого доктора был ясен намек, что в руки реаниматологов она попала слишком поздно… Делаем все возможное, все необходимое у нас есть, приходите завтра в часы посещения, с 15 до 16 часов, дежурный врач расскажет вам о состоянии больной, если будут радикальные изменения состояния, то мы вам позвоним. Доктор хоть и был даже младше меня, но внушал доверие, так как говорил грамотно и спокойно.
Когда 5 лет назад маме провели операцию по удалению желчного пузыря, ее воспоминания о сутках, проведенных после в этой же реанимации, были очень позитивными. Она с благодарностью рассказывала о внимательных врачах, услужливых и совершенно небрезгливых санитарках. Мне казалось, что я оставила тут маму в надежных руках. И вот только поздним веером пришло ко мне осознание реальности! Я выла в открытое окно, лила слезы и заливала горе вином.
На следующий день в часы приема я стояла у закрытой двери реанимации, нажимая звонок, и ожидала доктора, который должен был рассказать мне о динамике или ее отсутствии. Экстренных звонков за сутки мне не поступало, а значит мама жива. Вышел тот же молодой доктор, невысокого роста с рыжеватой бородой и рассказал о ее состоянии, которое расценивалось как тяжелое, но стабильное. Отсутствие негативной динамики им трактовалось как позитивное, ну и все на этом.
Еще через день я опять стояла на пороге реанимационного отделения в ожидании хороших новостей. Вышел новый для меня доктор, на вид снова сильно моложе меня. Круто «освежился» врачебный состав в нашей больничке, подумала я. И, оглядев меня, как будто оценивая, как можно со мной говорить – открыто или завуалированно – сообщил лишь о том, что динамики вновь никакой, от того решается коллегиально вопрос о том, имеет ли смысл держать ее тут, занимая койку, которых дефицит, или стоит перевести в неврологию. Может сразу в морг?!, - зло безмолвно сама с собой пошутила я. Он велел сидеть и ждать консультации невролога, за которой было решение, где дальше содержаться больной. Днем в своем отделении дежурила сестра Наталья, которая навещала маму, держала ее за руку, но увы вновь бессмысленно ожидая, что она ее сожмет в ответ на вопрос о том, узнала ли она свою племянницу.
Широкие пустые коридоры, пустота, звенящая тишина, ее лишь изредка нарушали звонки в дверь отделения реанимации и короткие диалоги родственников больных с врачами. И поверьте, то, что я послушала за эти дни, проводя в этих коридорах, куда хуже тех новостей, чем мои сухие об отсутствии положительной динамики матери. Да это же самое настоящее царство распределения – кому жить, а кому умирать. Обнаженные тела в ряд на жестких столах лежат под простынками, все в приборах и датчиках, даже без нательных крестов, и ждут решения судьбы, кому еще не время, а кому пришел час. Хотя в некоторых ситуациях решением становится – освободить койку для более тяжелого мученика.
Еще пару недель назад я, прогуливаясь в положенные часы по больничному парку, неоднократно думала о том, что какой бы ни была тяжелой моя жизненная ситуация, все равно она же может усугубиться, оказавшись я тут, в больнице или куда хуже – в морге, который также располагался на ее территории. И не надо думать о том, что мысли материальны. Значит так угодно Богу, только с этим соглашусь. Больше вопросов в атмосферу - типа таких «Ну куда еще хуже-то?» - я не отправляю, потому что знаю о том, что всегда быть может еще хуже ситуация, чем сейчас.
Статья была написана в 2019 году, когда мое маме оставалось жить еще 3 месяца. Самый тяжелый и безмолвный период ее жизни, так думаю я. В моей тоже. Мне предстояло еще 1,5 года просидеть под домашним арестом, имея право на выход из дома только в часы прогулок. Ни состояние больной матери, ни иные тяжкие условия нашего тогдашнего существования не вызвали снисхождения у суда, мера пресечения не была сменена на более легкую, период выхода из дома не увеличен на более длительный. На попадание в больницу для себя я тогда «накаркала», правда, уже проводив маму на «тот» свет. Но и это прошло. Все проходит. Лишь бы не хуже…