Интервью с доктором философских наук, заслуженным профессором МГУ,
академиком РАЕН, специалистом в области истории философии
Г.Г. Майоровым — о Майорове, Боэции, Августине, Асмусе и философском факультете МГУ
Елена Терещенко: — Геннадий Георгиевич, расскажите прежде всего, почему Вы решили пойти в аспирантуру и потом остаться работать на философском факультете, а не выбрали, скажем, какую-то другую специальность?
Геннадий Майоров: — С юности меня влекло в разные сферы. В школе я увлеченно занимался математикой, пытался открыть новые формулы, даже систему исчисления придумал свою, назвал её теория связей. Это была очень общая теория, обобщающая все логические действия, производимые в математике. Потом я ее забросил. В школе многие предметы вызывали во мне живой интерес: история, литература. Только химия мне никогда не нравилась. Меня влекло либо на мехмат, либо на философский факультет. Но в моей семье отношение к философии было отрицательным. Ведь тогда под философией понимали диалектический и исторический материализм, то есть марксизм. А мой отец был крупным государственным деятелем и пострадал от репрессий, едва ли не был расстрелян. Но меня влекло к философии. В школе я читал Фихте, втайне от родителей купил книжечку у букиниста, которая называлась «Назначение человека»,. И когда я открыл ее и прочитал, я понял, что есть нечто более серьезное и важное для души, для человечества, чем математика. Я тогда решил, что пойду только на философский факультет.
Я ещё не знал тогда, что здесь работали выдающиеся учёные. Моим учителем стал Валентин Фердинандович Асмус — гордость советской науки, филолог, философ, историк. Он и поэтикой занимался, прекрасно играл на фортепиано, жил он рядом со мной, а я родом из Переделкино. Я слушал лекции этого замечательного человека, настоящего русского аристократа, благородного, с улыбающимися великолепными глазами… Он был утончённым человеком, очень любил музыку… И я решил, что он будет моим научным руководителем. Он меня взял, и после этого моя судьба была предопределена, уже на первом курсе. Поскольку моим любимым учителем стал Валентин Фердинандович, не осталось никаких сомнений в том, что я останусь именно на этом факультете. Мне повезло и с другими замечательными профессорами, которые в те времена у нас работали: Богомолов, Навский, такой горячий-горячий, везде хотел создать что-то своё… В общем, разные очень были люди, но все были личности, и не на каждом факультете вы найдете такое скопление личностей, которое было тогда, в 60-е годы. Ну вот, я понял, что именно здесь моё место.
Е.Т.: — То есть можно сказать, что главным определяющим фактором были личности…
Г.М.: — Да, конечно, особенно на меня повлиял Асмус. Когда он отошёл от работы, меня взял под свое руководство Василий Васильевич Соколов, тоже замечательный человек, тоже, так сказать, все регалии имеет высокие, лауреат там… и всё-всё-всё на свете. Вот это человек совсем другой, более демократичный, из простых вышел, но большая умница, большая умница, талантливый, даже очень… Он вёл меня до защиты докторской, был моим наставником. Василий Васильевич достиг очень многого, был выдающимся учёным, написавшим очень много работ по разным периодам культуры, начиная с античности и заканчивая современностью. У него есть и фундаментальные труды, например, последний огромный труд по истории философии. Так что мне очень повезло с руководителями.
Е.Т.: — Геннадий Георгиевич, выбранная профессия как-то повлияла на другие сферы Вашей жизни?
Г.М.: — Конечно, повлияла, потому что философия затрагивает личность человеческую полностью, в отличие от других наук. И, разумеется, вкус формирует — обязательно! Во-первых, вкус к точному, ясному мышлению. Если ты этим не овладел, то уже можно уходить из философии, ничего не получится. Во-вторых, уважение к науке вообще: философия — царица наук, руководительница всех их вместе взятых. Последние вопросы, высшие вопросы — что такое счастье? что такое благо для человека? каким он должен быть? что такое цивилизация? что такое культура? — это всё решается в рамках философии. Высшие вопросы, они все только здесь и решаются. И поэтому это действительно некоторая, так сказать, кульминация всех наук, высшая точка. Выше философии только мудрость. Но мудрость приобретается опытом, а не обучением. Философия приобретается в том числе и обучением, конечно, если есть дарование какое-то. Но иногда в философию идут по ошибке люди, и потом у них ничего не получается. А если ты угадал своё призвание, пришёл сюда по призванию, то всё получится у всех.
Е.Т.: — Как в семье оценивали Ваш выбор, Вашу деятельность?
Г.М.: — Отец был против моего поступления на философский факультет. У меня были математические наклонности, и он ожидал, что я пойду в какой-нибудь математический или физический вуз. Он очень расстроился, когда я, не говоря ему ни слова, подал документы на философский факультет и поступил.
Но я вообще-то с родителями жил врозь… Я на даче жил, а они на квартире, потому что с отцом у нас были сложности в отношениях, жуткие сложности, вплоть до того, что он даже за мной бегал, чтобы меня побить, как следует: я был непослушный. Я был своевольный: что я решил, уже очень трудно было изменить, а он тоже был своевольный, властный очень был, отец. Конечно, царствие ему небесное, человек он был талантливый очень, настрадался много, репрессирован был, случайно не был расстрелян, пережил много, потом на фронт пошёл, там ранен был раза два-три. В общем, он такой был - личность была большая тоже…
А если еще говорить о людях, для меня особенно важна была мама. Отец меня не любил, меня любила мама. И может быть, она привила мне какие-то нежные чувства, материнская любовь она гуманизм прививает… да, способность прощать и… так далее. Отцовская, она такая - крутая любовь… И мама, поскольку знала, что отец меня, так сказать, чуть-чуть третирует, она меня больше жалела, чем старшего брата. И так повелось дальше: старший брат — папин, а я…
Е.Т.: — Я знаю, что Вы специалист по Боэцию…
Г.М.: — Да. Боэций — это легендарная личность, у него была страшная и совершенно неповторимая судьба. Это мыслитель, который предвосхитил гуманизм эпохи Возрождения. Он был одним из тех средневековых авторов, которые имели очень большое влияние и популярность в эпоху Ренессанса. Одним из главных героев моих работ был также Августин Блаженный, знаменитый святой. Он построил философию истории. Он при жизни вёл всю западную культуру Европы, его знали все учёные, философы. Вся его жизнь была борением с собой, его влекла любовь… Этот человек стал классиком средневековой мысли.
Е.Т.: — Выбор этой темы предполагался Вашими личными симпатиями?
Г.М.: — В какой-то степени это так. Я очень многое люблю. Я переводил и издавал Цицерона. Кроме того, я читаю курс истории античной философии, в частности, древнегреческой, пишу статьи об этом периоде, например, в своих общих работах я рассматриваю деятельность Платона, Плотина, Аристотеля. Античности посвящена моя книга «Философия как искание Абсолюта». Меня интересовало появление самой идеи философии. Этому посвящены три главы книги. В них я говорю о том, как родилась философия, о её дальнейших перспективах, о ее разделении на два типа: позитивистскую и мистическую. Эта книга вышла большим тиражом, выдержала два издания. В ней я также формулирую свое понимание философии. Для меня это было особенно важно, потому что марксизм распространил, на мой взгляд, ложное понимание философии: он рассматривал ее как одну из наук. Я доказываю, что философия — это не наука, это другой род духовной деятельности, как искусство, например. У философии свои законы, они не совпадают с законами математики, физики и всей науки в целом. Развитие науки происходит по определенным законам. Философия же не имеет окончательных результатов, это вечно движение. Она занимается проблемами, которые нельзя разрешить окончательно. В то время как в науке всегда можно вывести конечный результат.
Е.Т.: — Геннадий Георгиевич, а как Вы думаете, повлияла ли историческая ситуация, изменения в нашей стране в 90-е годы и в настоящий момент на развитие философского факультета?
Г.М.: — У меня лично никаких перемен не было. Я никогда не был марксистом, и только Господь Бог и благоприятные обстоятельства помогают моим книгам выходить в свет. Мне очень повезло с издателями моих книг. Некоторые рисковали. Но я писал так, чтобы всё было очень убедительно, опиралось на первоисточники, то есть на тексты. Меня трудно было осудить, потому что я постоянно ссылался на исторические факты, на исторические мнения, на великих философов. Таким образом, получалась историческая концепция философии без какого-либо марксизма.
Е.Т.: — Изменилась ли ситуация на философском факультете именно после перестройки?
Г.М.: — Конечно, ситуация изменилась. Но для меня как писателя, философа ничего не изменилось, потому что я никогда не лицемерил и выбирал темы, где можно было не врать. Я писал о Лейбнице, великом немецком философе, о Беркли. О них разрешалось писать, но у нас многие боялись это делать, потому что в таком случае нужно было навешивать ярлыки «субъективный идеалист», «реакционный мыслитель». Я никогда себе не позволял подобного, это нечестно. Я никогда не писал о тех, кого я не люблю. Как я мог про великого Лейбница сказать, что он должен был быть материалистом. Я не могу его причислить никаким образом к материалистам, он великий идеалист. Или Платон —чистейший идеалист, прекрасный писатель, гениальный философ. И надо сказать, что люди всё-таки никогда не были полностью мерзавцами. Никогда. Они с удовольствием читали мои книжки, ни один не написал доноса. А могли бы написать: в толстой книге не было ни одной ссылки на Маркса и Ленина…
Е.Т.: — Сейчас, как Вы считаете, для философии создались более благоприятные условия?
Г.М.: — Конечно! Сейчас абсолютно либеральная атмосфера, но возникла противоположная крайность. Очень многие пишут чистейшую халтуру, читать невозможно. Сейчас идет соревнование в оригинальности, кто оригинальнее напишет, чтобы получить славу человека-новатора. А за этой оригинальностью стоит такая пустота и такой сумбур, что страшно всё это читать. Сейчас очень много халтуры. Свобода имеет две стороны. С одной стороны, она открывает путь творчеству, а с другой — открывает путь для проходимцев. Есть смышлёные проходимцы, которые знают, на какие нажать клавиши, чтобы заиграло то, что хочется.
Е.Т.: — Это можно, пожалуй, назвать характерной чертой нашей современной культуры…
Г.М.: — Да, и везде — в философии, в искусстве — то же самое. Считается, чем более вызывающе написано, тем талантливее.
Е.Т.: — Геннадий Георгиевич, а вы можете вспомнить какой-то такой случай, наиболее запоминающийся - может быть, волнующий… может, забавный… может быть, даже анекдотический … То, что связано именно с вашей работой на факультете и философией…
Г.М.: — Самое запоминающееся — мой недавний юбилей, когда мне исполнилось 70 лет. Замечательно. Искренне. Прекрасная обстановка. Мои коллеги специально подготовили доклады, устроили конференцию. Особенно мне понравилось, что пришло много моих студентов. Меня привел в восторг доклад Михаила Анатольевича Гарнцева. Он понравился не только мне, но и моему зятю, доктору филологических наук. Он занимается темами, близкими к философии. Я благодарен всем, кто пришёл. Мне было очень приятно, что пришло так много людей. Таков итог моего длительного пребывания в университете, с которым у меня связана вся жизнь.
Е.Т.: — Вы бы хотели, чтобы Ваши внуки были философами?
Г.М.: — Нет. У моих внучек совсем другие наклонности. Одна из них еще учится в гимназии, она очень способная, но своенравная, поэтому она сама будет решать, куда ей идти и что делать дальше. Вторая немножко другая, но она больше увлекается музыкой. Так что из них двоих философией может увлечься скорее Саша, младшая, потому что она все решает сама, никого не слушает, в меня пошла. Так что как она решит, так и будет.
Опубликовано:
"Московский университет", 2012 г.
(Терещенко - моя девичья фамилия)