К вечеру явился Витюшка. Но какой то он был интересный. Ничего не требовал, всем вроде был доволен, даже посуду за собой помыл. Вот это невидаль. В запой что ли собрался? Но вроде не похоже. С супружеским долгом не лезет, а это первая примета. Прямо такой белый и пушистый, что я прямо не знаю, что и думать. Значит просто поживу маленько спокойно.
А Витя играл какую то свою роль, я это точно понимала. Потому что этот персонаж ничего просто так не делал, все было продумано и просчитано, и обязательно для собственной пользы. О других думать у него просто не было привычки. А мне ничего не оставалось, как просто ждать, когда все его мотивации вылезут наружу и однозначно в агрессивном ключе, по другому он не умел.
Поэтому я продолжала жить в тихой и спокойной обстановке. А Витек вдруг неожиданно проявил интерес к детям. И в этот момент я поняла, что Ирка ему совсем не нравится. Ему не нравилось, что она белая белая, вся. Волосы, брови ресницы. У кого были такие дети, они знают какие они интересные, и как отличаются от детей с темными волосами, смотришь на них, и кажется, что у этого ребенка есть только глаза.
Но Витюшка же строил из себя заботливого отца, неизвестно с какой целью. Поэтому ему пришлось не только с Ольгой общаться, но и младшую иногда вспоминать, чтобы все было правдоподобно. Вот тогда и родились у Ирки эти славные прозвища "внучка фюрера" и "Гитлер югенд". Если бы я сегодня это услышала, я бы закатила скандал с дракой, а тогда я терпела даже то, что мне не очень нравилось.
А звал он ее так знаете почему? Ирка родилась с длинными волосами, а за эти месяцы они еще и подросли. И челка у нее сформировалась какая то набок. Ну вот точно как у Гитлера. Но я то с этой челкой в легкую справлялась, пряча ее под чепчик, а Вите надо было наоборот выпустить ее, эту челку на свободу и потешаться над ребенком. Дурак, короче.
Да чем бы дите не тешилось, лишь бы не плакало, и не скандалило. Я просто старалась принять то, что в жизни бывает и так, когда все тихо и мирно. Я спокойно переходила из больничной жизни в домашнюю, и наверное впервые в жизни я это делала спокойно и уравновешенно. Даже мой шов от кесарева, который еле залечили в больнице не краснел и не кровил.
Витя без скандала вставал, шел на работу, вечером возвращался с работы, и доживал без ругани до сна. А я даже тогда понимала, что он так просто не может жить. Покой и умиротворение, это не про него, а гармония, тем более. Ему нужен был вечный треш, и не важно, каким способом этот треш добывается. Но вот в тот конкретный момент он притих и затаился. По крайней мере так казалось мне.