Жить. Жить. Надо жить. Тётя Шура говорила: «Теперь только и нужно, что беречь жизнь». И куталась, куталась в платок. Говорила, что в платке часть жизни. Потому что – тепло. Платок у тёти Шуры был красивый. Нарядный, с кистями, огромный. На скатерть похож. Из него, пожалуй, Марусе можно было два платья перешить. Продала тёть Шура свой платок. Может, нельзя было? Умерла.
Маруся останавливается, дышит тяжело, в глазах цветные мушки. Вдруг думает, что эти мушки на что-то похожи. Мучительно ищет воспоминание. На самом деле – не может больше идти. Не может, и всё тут! А пока вспоминаешь, на что похожи разноцветные мушки перед глазами, то как будто ты не просто так остановилась, а чтобы вспомнить. Вспоминает. Папе давали путёвку в санаторий, и они поехали все вместе. Маруся мало что помнит из той поездки. Только что место, где был санаторий, ни на что, что Маруся видела прежде, не похоже. Вот там и встретила Маруся впервые в жизни светляков.
Там было тепло так, что даже жарко. И мама уговаривала Марусю пить полезную воду, но та воняла ужасно и на вкус была тоже ужасная.
Вода! Хорошо, что вспоминала про воду. Маруся чуть не заснула тут! Пока вспоминала про светляков. Даже почудилось, что если крепко зажмуриться и вспомнить как следует ту жару и даже отвратительную, пусть и полезную воду, то станет тепло-тепло. Подышать бы на пальцы, а то они не гнутся совсем. Кажется, если тряхнуть рукой, то пальцы раскрошатся, как лёд. Страшно снять рукавицу. Маруся делает шаг, ещё шаг и уговаривает себя, что на этих санках жизнь. Изо всех сил толкает санки. Толчок – сердце скачет, как канарейка в клетке. Шаг – дыхание, такое драгоценное, потому что тёплое, вырывается изо рта натужно, с хриплым эхом.
К каждому шагу, к каждому вдоху Маруся мысленно прибавляет: «Жить. Жить».
Только теперь жизнь – это вовсе не то, что было раньше. Маруся часто моргает глазами, боится, что опять задумается, остановится. А мама говорит: «Ты только не останавливайся. Ты иди и иди, хорошо? Нельзя останавливаться. Нельзя посидеть, доченька».
Только когда с мамой ходили за водой, как-то легче было. Но мама два дня в жару и дышит тяжело, а сегодня встать не смогла. Смотрела на Марусю страшными лихорадочным глазами. Шевелила губами и никак не могла сказать. Марусе пришлось наклоняться ухом к самым губам, чтобы расслышать. Губы у мамы потрескавшиеся и коричневые, а не розовые. Пока тётя Шура ещё не умерла, водила их с мамой и ещё нескольких женщин в церковь. Там икона была. На иконе – монетки. Маруся мало что тогда поняла. Но у одной незнакомой женщины была дощечка, а на дощечке – портрет той же, что на иконе. Она была тоже коричневая и вся потресканная.
Думать про мамин жар и сиплое тяжёлое дыхание, старое её лицо теперь, вместо того прежнего, красивого – страшно. Про губы, которые шевелились еле-еле. Про всё это думать страшно. Поэтому Маруся начинает про себя рассуждать.
«Какая у вас рассудительная девочка!», – хвалила Марусю учительница. Тогда, давно, когда жить значило совсем другое, чем сейчас.
Тогда жить было очень трудно. Очень. И интересно. Тогда это значило вставать рано в школу и ворчать, что холодно, и кто это, мол, придумал зимой учиться, а летом отдыхать, если надо вовсе наоборот? А кружков сколько было, мамочки дорогие! А когда Матюша, братик, родился – ещё хлопот прибавилось. Тогда надо было стихи на новый год учить. И на 1 мая – стихи. Мысли путаются. Ещё немного, и совсем Маруся не сможет шагу ступить. А до дома – вон ещё сколько.
Может, снять варежку? Подуть на пальцы? Но Марусе кажется, что из неё воздух выходит совсем уже и не тёплый. А холодный, стылый.
Шаг, ещё шаг. Сердце – канарейка. У них сосед был, дядя Пётр. У него жил кенар. Глазки-бусинки, яркий, как солнышко! И снова перед глазами у Маруси мушки-светляки и то жаркое радостное солнце. Маруся замирает. Вот сейчас ещё шаг, и вылетит сердце через рот прямо, как птичка! Птиц нет в городе.
Дома мама. И Матюша. Если Маруся не дойдёт, это будет значить одно – не сохранила жизнь.
Потому что теперь жизнь – это не уроки в школе, не досада и расстройство, что кляксу поставила в самом конце тетрадного листа, и вот теперь переписывать всё по новой. У Маруси не может быть клякс! И помарок не может быть. Маруся – одна из первых учениц класса.
Теперь жизнь – это вот бумажные квадратики. Потеряешь – умрёшь. В их парадной одна женщина, которую подселили с детьми, потому что их дом разбомбили – потеряла. Как страшно она выла. У неё детей – мал-мала! И она выла, выла, а не плакала. Так страшно Марусе стало тогда. Она спросила у мамы: может, они поделятся?
Мать поджимала губы, и лицо у неё становилось совсем-совсем старушечье и больное как будто. И ничего не говорила.
Невозможно поделиться жизнью, когда её почти совсем нет.
Сначала ещё делились. А потом – нечем стало, вот и всё.
Все умерли. Все до единого мал-мала той женщины. И сама она.
Теперь жизнь – это вода из Невы. Не привезёт её Маруся – не будет жизни.
А ещё шкафы и буфеты. Никогда-никогда Маруся и представить не смогла бы, сколько жизни может быть в шкафах и буфетах. Когда в других домах или квартирах кто-то умирал, они собирались с теми, кто ещё жив, и шли на добычу. Ломать всё, что только можно было сжечь. Все Марусины книжки и тетрадки сгорели давным-давно. И Маруся думала, что вот оно, мол, как. В каждой тетрадке, в каждой книжке – крошечная жизнь. Минутка. Или даже секундочка.
Шаг, ещё шаг. Маруся вдруг пугается, не прошла ли дом? Нет-нет. Вон дом. Далеко-то как! Маруся оглядывается назад и понимает, что совсем мало прошла. Почти ничего. Ей бы немножко посидеть, отдышаться. Потом дальше пойти. И она смотрит на санки и думает, что, может, ничего страшного, если чуть-чуть. Хоть самую капельку посидеть?
Мушки уже не летают перед глазами. А в голове тоненько-тоненько звенит. И это тоже похоже на санаторий. Но вспомнить, почему этот тонкий звон похож на тот, Маруся не может.
Она думает про себя и пытается даже шевелить губами: «Жить, жить». И что не только жить – теперь совсем другое, чем прежде. Но и смерть. Маленькая Маруся вовсе о таких вещах не думала. А когда до войны ещё в соседней большой квартире умерла старуха одна. Древняя-предревняя старуха. Какая-то прямо дореволюционная. Марусе так страшно было! А теперь уже нет. Не боится Маруся мертвецов.
Маруся снова толкает санки, поскальзывается и думает, что надо же, совсем не больно коленкам. Только ей кажется, что они могут раскрошиться, как ледышки.
«Мамочка. Мамочка. Можно, я совсем-совсем капельку посижу? Одну только секундочку?».
Нет, нет. Надо идти. Одна тетрадь – одна секундочка тепла. Один шаг – одна секундочка жизни.
Светлана Шевченко
Редактор Юлия Науанова