Третьего вечера судьба нам не подарила. Сразу после закрытия фестиваля депутат объявил, что через полчаса едем домой.
– Выпьем кофе? – не то предложила, не то попросила Аня.
– Давай, – обрадовался я.
Мы зашли в летнее кафе под тентом и сели за красный пластмассовый столик. Нам принесли кофе и пирожное.
Аня выглядела печальной. А может, просто уставшей.
– Ну вот, наконец-то домой, – сказал я. Хотел, чтобы получилось бодро, а вышло фальшиво.
Она подняла свои необыкновенные глаза.
И я увидел в них (в тот момент мне показалось, ясно увидел), что она всё про меня знает! И более того, разочарована моей нерешительностью.
Мои щёки зажгло, как от двойной пощёчины.
За соседним столиком сидели двое, парень и девушка. Он рассказывал ей что-то смешное, она тихонько хихикала. «Вот умеют же люди!» – позавидовал я ему. Как бы мне хотелось вот так же весело и непринуждённо болтать о чём-нибудь с Аней! Но… не умел я так. И она не умела.
Мы молча и грустно выпили кофе, как будто попрощались с тем, что могло здесь случиться, но так и не случилось, и пошли в гостиницу за вещами.
Теперь кроме щёк у меня жгло ещё где-то в груди. Жгло так, что легче было сделать какую-нибудь глупость, чем терпеть это. Я лихорадочно скидал в сумку свои нехитрые пожитки: зарядку от телефона, зубную щётку, бритвенный станок и записную книжку – выскочил в коридор и занял выжидающую позицию у Аниной двери.
«Сейчас выйдет, и я её поцелую! А потом… потом… будь что будет!»
Я был полон решимости, но, когда она вышла, совсем не такая, какая была в кафе, уже сменившая свой грустный вид на строгий, струсил. И вместо того, чтобы стиснуть её в объятьях, как представлял себе, всего лишь протянул руку к её сумке:
– Давай, помогу.
Она доверила мне сумку, оказавшуюся тяжелее, чем я предполагал, и мы пошли по полутёмному коридору к выходу. Я шёл впереди, она неслышно шагала за мной. И этот коридор был последним, что у нас ещё оставалось. «Сейчас мы выйдем из гостиницы – и всё. Выйдем – и всё», – пульсировало в моей голове.
Сам не помню, как я поставил сумки и повернулся к ней. Она от неожиданности отпрянула и вопросительно уставилась на меня. А я на неё. Мы стояли и смотрели друг на друга, кажется, даже не моргая, как будто решили вдруг поиграть в игру, кто кого пересмотрит. Не знаю, чем бы это закончилось, если бы в её глазах в какой-то момент не промелькнул испуг, заставивший меня очнуться.
– Ты что? – спросила она тихо.
– Ничего… мне показалось…– я с усилием сковырнул присохшие к языку слова. – Показалось… ты окликнула меня.
– Нет, – покачала она головой и так же тихо попросила, кивнув в сторону выхода: – Пойдём. Нас, наверное, уже ждут.
В обратный путь депутат захватил с собой какого-то приятеля. И это было хорошо, потому что он сел на место Ани, сместив её в середину, то есть ближе ко мне. Дорога была настолько разбита, что даже в таком комфортабельном автомобиле здорово потряхивало и мотало из стороны в сторону. На каждой основательной выбоине нас с Аней подталкивало друг к другу, наши плечи соприкасались, и каждое такое прикосновение оставляло на моей коже мучительно-сладкий ожог.
Чем дальше мы выбирались из захолустья к цивилизации, тем ровней становилась дорога. Машина пошла плавно. Аня закрыла глаза и задремала. Её рука расслаблено лежала на сиденье. Мне так хотелось положить сверху свою, но на безымянном пальце у неё предостерегающе поблёскивало обручальное кольцо: «Не смей! Не имеешь права!»
Пока я истязал себя мыслями о её руке, Аня заснула крепче, и её голова медленно скатилась мне на плечо. Сначала я даже оторопел от такой щедрости простиравшихся над дорогой небес и не поверил своему счастью. Мне казалось, что она вот-вот проснётся, что не может такого быть, чтобы я удостоился чести сторожить сон самой удивительной девушки на свете. Но она не просыпалась, и весь оставшийся путь я сидел, боясь шелохнуться и потревожить её.
У светофора на въезде в город машина затормозила, она проснулась, ойкнула и отодвинулась, машинально проведя рукой по моему плечу, как будто хотела разгладить смятую во сне подушку.
Ночью я снова не мог спать. Раз за разом прокручивал в голове командировку и всё не мог понять, можно ли считать, что между нами что-то было, или нельзя.
«Нет, конечно!» – смеялся надо мной рассудок.
«Можно, можно! – вкрадчиво, как змей-искуситель, шептало сердце. – Это было начало, оно всегда такое, его нельзя увидеть, его можно только почувствовать».
Сердце говорило более приятные вещи, и я в ту ночь верил ему.
Продолжение здесь
Начало рассказа здесь: Аня, я и кактус (часть 1)