(рассказы о войне)
Староста уставил бычьи глаза на одноглазого Гришаку Зыкова, щупленького мужика, лет сорока пяти, и прохрипел, хрустя свежим огурцом:
-К господину офицеру начальник приезжают! Злой, хуже черта! Говорит, мяса свежего надоть добыть. Я ему – а где взять? Всю живность давно в деревне вырезали! А он, – достань и баста. Во, карусель какая! Голова трещит, словно, кто обручем сдавливает!
Староста хлопнул корявой пятерней себя по голове, крякнул, налил в стакан самогонки, выпил и, не закусив, закурил.
Гришака сидел напротив, и, казалось, спал. Его пепельного цвета глаз спрятался за густые ресницы. Вчера вечером Зыков заметил, как соседка Маруся Алешкина, озираясь по сторонам, прошмыгнула с ведром в сарай. «Чаго бы это?» - подумал он. Укрываясь в картофельной ботве, огородами ползком пробрался к окошечку, прорезанному в стенке сарая. Гришкин маленький глаз округлился. Маруся кормила поросенка. И это, когда гитлеровцы делали шиссен даже за укрывательство курицы.
Всю ночи Гришака ворочался, не спал, думал, как сподручнее донести на Алешкиных. Видно сам Бог привел к нему старосту. Главное теперь в контору, или как они ее там называют, комендатуру тащиться не надо. Пристанут: как, да почему, кто и когда? А тут сразу двух зайцев – бац! И Алешкиным отомстить, и старосте угодить. А отомстить, у-у, как хочется.
Шесть лет назад на день сталинской конституции муж Маруси Максим, поймал Гришаку за руку с украденным колхозным зерном. Что только не сулил он Максиму. Но тот и слушать не стал. Взял в оборот. И пришлось Зыкову сесть на пять лет. Хорошо еще политику не пришили или вредительство. В зеках ему не повезло. Украл у одного вора кусок хлеба и заплатил за это левым глазом. На волю вернулся обозленным на все и вся. Стал пить, гонять жену и детей. Жена забрала детей и уехала к тетке на Урал.
С тех пор Гришака ждал случая отомстить Алешкиным. Максима, понятно, дома нет – в Красной Армии. А вот, кажется, для Марусеньки, да для её волчат, час настал. За укрывательство поросенка Алешкиных расстреляют. И не посмотрят, что в семье шесть малых выродков, да старуха-карга. А главное, никто не узнает, что донес он, Гришака. Все скажут: староста угробил деток малых, милейший Архип Петрович.
-А поросеночек трехмесячный не сгодится? – решившись на месть, выдохнул Гришака.
-Что? Какой поросенок? – округлил глаза староста.
Гришака вздрогнул и на какое-то мгновение лишился дара речи.
-Какой поросенок, я тебя спрашиваю? – взял Гришаку за грудки староста. – Ах, вот как! Шуткуешь! С кем шутковать вздумал? – рука старосты медленно потянулась к кобуре. Вообще-то фрицы не очень доверяли старостам и не баловали их оружием. Но Архипу Петровичу выдали пистолет. Многих сельчан он отправил на тот свет, по локоть вымазал в их крови свои корявые руки. Теперь ходит с охраной, боится, как бы партизаны душу из него не вытрясли. Для него шлепнуть Зыкова, что надоедливую муху. Пульнет и фамилию не спросит.
-Ну, как можно, Архип Петрович! – взвизгнул Гришака. – Над вами, милейший, я уверен и Боги-то прежде, чем шутковать, подумать должны. А у меня, милейший Архип Петрович, в покойники идти ни малейшего желания нет.
Старосте, видно, про Богов понравилось. Он толкнул Гришаку и устало опустился на стул.
-Не хотел я говорить! – тихо, словно по секрету, заговорил Гришака. – Жалость, в груди копышится. Но приказ должны все выполнять. На то она и власть, чтобы приказы издавать, а мы их выполнять. А вот Маруся Аленкина не выполняет. Стало быть, не признает новой власти. Презирает. Большевичка, словом. Сами знаете…
– Ничего, мы из ее щенят человеков сделаем, пахать будут за десятерых. – перебил Гришаку староста – Не юли. Не наводи тень плетень. А то я тебя в миг в расход пущу.
Гришака затараторил:
– Вышел, значит, вчера вечером я в огород огурчиков свежих пошукать. Как знал, что вы загляните.
-Ну, заглянул. Дальше что? – староста залпом осушил стакан самогона.
-Смотрю, а Алешкина в сарай с ведром. И не с пустым. Руку оттягивает. А сама так и зыркает по сторонам. Думаю, зачем это в сарай с ведром? Подполз к окошечку. Сами знаете, какое время сейчас. Что в приказе? А она?
-Короче! – грохнул кулаком по столу староста.
-Глядь я в окошечко, а она поросеночка кормит. Хо-о-роший такой, чистенький хрюшечка. Килограмм на десять потянет.
-Что? – староста встал, сел, налил самогону, выпил. – Хорошая новость! – крякнул он. - Но, что-то уж больно от нее доносом воняет.
-Я – что! Я только вам! А вы, как сочтете нужным!
-Я не про то! Если правда, что говоришь, не обижу. Но, если чистой воды кляуза, засекут тебя, на площади, как последнюю скотину.
Выпив еще скатан самогону, грязно выругавшись, староста вышел, не обращая внимание на слюнявый лепет Гришаки:
-Да, как можно? Зачем бы я это врал?
Когда дверь захлопнулась, от лепета не осталось и следа, в голосе у Гришаки зазвенела остервенелая злоба. Грозя в угол кулаком, он скрипел зубами:
-Они меня еще вспомнят! За все заплатят! Я им покажу, как меня за мое на нары. Здесь все мое!
От волнения у него дрожали руки, и он никак не мог налить самогону в стакан. Не справившись с дрожью, тяпнул из бутылки и бухнулся на кровать, мысленно рисуя сладостные его сердцу картины расстрела семьи Алешкиных. То-то Максим, если еще живой, узнав о гибели семьи, будет ломать руки и харкаться кровью и зубами.
…Маруся подождала, пока поросенок Васька доел похлебку, взяла ведро и направилась к выходу, но в дверях столкнулась со старшей дочерью.
-Ма-ма! К нам немцы и староста! – испуганно пролепетала она.
-Марш домой! – прикрикнула Маруся на дочь. Зачерпнула в ведро назем, что было силы, ударила Ваську черенком лопаты. Тот хрюкнул и шмыгнул под копенку прелой соломы, где давно прорыл себе небольшую нору под стенку сарая. Как правило, после скудной еды, он прятался там на два, три часа и погружался в сон. Это ему уже дважды спасало жизнь, а по большому счету и семье Алешкиных. Копенка прелой, почерневшей соломы мало чем привлекала фашистов, шаставших в поисках какой-либо живности. Пошурудив в ней штыками, они уходили.
Прихватив ведро с наземом, Маруся вышла во двор, куда уже вошли бычеглазый староста, тощий офицер и два солдата. В этот миг Алешкина снова проклинала себя на чем свет стоит. Давно надо было покончить с поросенком.
-Как это понимайт? Такой хороший фрау! Ай-ай-ай! – увидев Марусю зашепелявил офицер.
Она в страхе смотрела на него. Плечи ее дергались сами по себе. Офицер подошел вплотную и растягивая губы в улыбке, полюбпытствовал:
-Где хрю-хрюйт? Почему фрау прятайт хрю-хрюйт? Это есть нехорошо! – Он деликатно показал рукой, что за это будут вешать. Потом направился в сарай, но у двери вдруг остановился и дал пройти туда первыми бычеглазому старосте и солдатам, а уж за нами двинулся брезгливо сам.
С минуту троица оккупантов и староста приглядывались и прислушивались, но в сарае было очень тихо. Тогда они стали хрюкать и цокать. Васька не откликался, он спал, а такие минуты его на цоканье не вытащишь из норы. Солдаты обшарили все углы, подошли к куче соломы. Как только штыки мягко вошли в прелую солому, у Маруси мелко затряслись колени. Чтобы не выказать страх, она заплакала, запричитала:
-Да нет у нас, господа хорошие, никакого поросенка. Все отдали. Даже куска хлеба давно в доме нет. Детишки с голоду пухнуть начинают.
Штыки Ваську не задели, а ковыряться в соломе солдаты не сочли нужным.
Худой офицер задумчиво улыбнулся, снял фуражку, обтер не спеша батистовым платочком лысоватый лоб, насмешливо уставился на старосту. Тот подскочил к Марусе, которая продолжала плакать и причитать.
-Гришака одноглазый говорит, есть у тебя поросенок. Лучше признайся, Маруся! Обманываешь – всех расстреляют, а так я похлопочу, в лагерь отправят. Согласись – это лучше, чем к стенке.
Но видя, что она не обращает на него внимание, староста угодливо нагнулся к офицеру:
-Надо бы в доме пошарить, господин офицер. Возможно, уже зарезали и спрятали.
-Тавай, тавай, шарит,шарит! – кивнул головой офицер, продолжая улыбаться. Он махнул солдатам и все пошли в дом. Но там, кроме скудной обстановки, которую перевернули вверх дном, ничего не нашли.
-Это будет очен хорошай психология этюд! – поднял указательный палец вверх офицер. Он так глянул на старосту, что на того напала икота.
…Ночью Алешкина заколола поросенка и закопала под кучей прелой соломы. От страха и усталости подкашивались ноги. Войдя в дом, хотела прилечь, но кто-то сильно забарабанил в раму. Вылетело и звякнуло о завалинку с весны надтреснутое стекло. По грубой брани узнала старосту. Страх сковал ее тело, и она несколько минут не могла пошевелиться. Очнувшись, быстро вскочила, отбросила крючок и вскрикнула от ярко света, ударившего в лицо.
Староста пьяно ругался, грозился всех сослать в концлагерь и дальше. Уходя, предупредил, чтобы в девять утра всей семьей была у комендатуры. Офицер будут представление давать. Маруся упала на кровать и проплакала до рассвета под всхлипы и рев столпившихся вокруг кровати детей.
Когда Маруся, наплакавшись, переволновавшись и приготовившись к самому худшему, подошла к комендатуре с детьми и больной матерью, туда уже согнали почти все село. У крыльца белела широкая лавка, возле которой суетился староста. Лицо его было расквашено. Ровно в девять из комендатуры вышел шепелявый офицер. Вслед за ним солдаты вывели Гришаку Зыкова. Толпа заволновалась, загудела, женщины опустили глаза, потому что на Гришаке ничего не было. Голого Гришаку положили на лавку и крепко привязали ремнями. Он не кричал и не сопротивлялся, а чему-то улыбался своим обезображенным лицом.
Офицер что-то сказал солдатам и обратился к толпе:
-Кто будэт обманывайт, то будэт каждайт!
Вынув батистовый платочек, он вытер губы и взмахнул рукой. Солдаты стали бить Гришку электрическими проводами. Сперва он орал благим матом, но скоро затих.