…Когда замуж выйдешь, - смотри, не выкручивай белье никогда, пусть муж помогает! От этой работы сильнее всего ладони грубеют. А у женщины они должны быть нежные, молодые. По рукам всегда видно, счастливая женщина или нет. Ты пока что счастливая…
Это говорил мне высокий, прямой и белоснежно-седой грузин, сидящий рядом на последнем ряду кресел самолета, летевшего из Актау в МинВоды.
Вообще, это был странный рейс...
Мы летели в Минеральные Воды, а дальше, после пары других пересадок, уже к ночи, я должна была приземлиться в С., где меня ждал новый семестр студенческой жизни.
Едва дотащив по трапу свою тяжеленную сумку (консервы, мужские туфли для продажи в комиссионке, моя собственная плюс выцыганенная у мамы одежда и косметика да пара так и не раскрытых учебников), я, уселась на свое место и, вместе с остальными пассажирами, ожидала взлета. Но минуты проходили, самолет пару раз вздрогнул, включая и выключая мотор, и больше ничего не происходило... Наконец, через полчаса ожидания, к нам подъехала невидимая с нашей стороны машина, и из кабины экипажа быстрым шагом выскочил пилот, снимая на ходу свою синюю форменную фуражку и зашвыривая ее на соседнюю багажную полку.
Входная дверь откатилась. После быстрых и негромких переговоров, на пол у входа кто-то начал скидывать глухо стукавшие картонные ящики.
- Ну вот, сливочное масло они загрузили, - сказал мой сосед. - Теперь, наверное, уже полетим, да?
…Мы, наконец, взлетели. До Минвод было ровно 45 минут, и я привычно ждала, пока под нами мелькнут изумрудно-зеленые с высоты воды Каспия. Но внизу все виднелась бурая к зиме пустыня с островками коричневой растительности. Моря не было. Народ в самолете начал недоуменно вертеть головами… и тут стало понятно, что мы идем на посадку.
Самолет ткнулся, как мне показалось, посреди степи – никакой асфальтированной полосы не было и в помине. Пилот снова быстро открыл дверь, послышался собачий лай и шум новой загрузки-выгрузки.
Дверь закрылась, взмокший пилот вернулся в кабину. Пассажиры молчали.
Двигатели снова заработали, но начавшийся было разбег был прерван резким скрипом тормозов: на импровизированную ВПП выкатилось небольшое стадо клокастых нестриженных овец. Было видно, как машет на них руками какой-то мужик в старом расстегнутом полушубке, а рядом беззвучно лает здоровенная, такая же клокастая, как овцы, серо-желтая овчарка. Овец наконец отогнали подальше в степь, мы взлетели и через несколько минут полета услышали объявление командира:
- Уважаемые пассажиры, по техническим причинам наш самолет совершит посадку в аэропорту города А…
Я не помню уже, что именно орали пассажиры, но лететь до А. оказалось прилично, так что ко времени посадки все угомонились и даже задремали.
В А. пассажиров выгрузили из самолета, но почему-то не пустили в аэропорт, и мы примерно час гуляли по летному полю, притоптывая ногами. Все здорово замерзли и перезнакомились – а что еще было делать? Наконец нас запустили обратно, пообещав уж теперь-то лететь в Минеральные Воды. Пассажиры дружно заржали...
Я никак не могла согреться, и мой спутник наклонился к своему портфелю, стоящему у прохода, открыл его, пошарил в нем рукой и вытащил довольно большую бутыль с прозрачно-медовой жидкостью. Он немного покрутил ее в руках, потом бережно спрятал в отворот пальто и откуда-то достал маленькую стопку из мутного толстого стекла.
- Чачу везу, - сказал он мне. – К сыну еду, на свадьбу. Надо согреться, простынешь.
- Что за чача такая? – спросила я
- Не знаешь? Это наша грузинская душа! – он осторожно начал вынимать из бутыли темную пробку, - а такой, как эта, чачи ты больше никогда не попробуешь! Ее знаешь как делают? Вот сын у моего деда родился – мой отец, - и дед закопал в землю маленький бочонок с чачей. А когда отец женился, на его свадьбе этот бочонок открыли – двадцать лет в земле пролежал…
Я, готовая категорически отказаться пить с неизвестным, хоть и приличным, грузином в самолете, недоверчиво спросила:
- И что, вы эту бутылку тоже на 20 лет в землю зарывали?
- Нет, - грустно ответил тот, - да и сыну уже скоро тридцать. Это просто хорошая крепкая домашняя чача. Но жена ее с любовью делала. Ее Леной зовут, - зачем-то добавил он. - Пей, не бойся... Ее много не выпить, 80 градусов... Пей, а то заболеешь!
Он протянул маленькую пузатую рюмочку. От нее остро пахло влажной весенней землей.
- Не бойся, - снова повторил он, - только выдохни сначала. Ты не запьянеешь от рюмки…
Я махнула на все рукой, и впервые в жизни обожгла гортань крепким алкоголем.
Выпучив глаза, задышала, помахивая около рта ладонями, тут же почувствовав, как горячая волна крови побежала от макушки до самых пяток.
Мой спутник тоже выпил. Его глаза слегка повлажнели, он убрал рюмочку и бутылку в свой портфель и, повернувшись ко мне, сказал:
- Волнуешься, что на свой самолет опоздаешь? Ты не волнуйся. Все хорошо будет. У меня жена тоже всегда волновалась… Я ей говорю: Елена, успокойся и перестань метаться! А она все хлопочет, суетится… Она у меня красивая очень. И молодая – на десять лет меня младше, представляешь, да? Я ей всегда кольца дарил. У нее руки красивые очень… И никогда стирать ей не давал. Ты, - говорю, - готовь, убирай, я разве против? А стирать я тебе запрещаю. Она сердилась… ты что, - говорит, - мужчина разве постирает, как надо? А я ей говорю – не я стираю, машинка! И не вздумай отжимать белье! Береги свои руки, женщина…
Вот и ты – замуж выйдешь, не стирай одна, мужа проси помогать. И не выкручивай белье никогда… Береги свои руки…
Он вдруг отвернулся и затих, видимо, задремав в своем кресле.
Когда самолет приземлился, мой сосед проснулся, коротко взглянул на меня и, вставая, кивнул головой:
- Всего доброго…
- Всего доброго, - откликнулась я ему в спину.
На свой самолет я бы, конечно, опоздала, но, к счастью, и он задержался с вылетом.
Поздно вечером я брела по улице к дому. Руки оттягивала тяжеленная сумка.
Чача… какое слово смешное, - думала я, - а имя Елена все-таки очень красивое…