Интересная штука: точно знаю что именно надо сказать, но никак не пойму с чего следует начать. Можно начать с того, что не любые изобретения в области цивилистики, как, впрочем, и в любой иной области, истинны, бывают и весьма ошибочные; можно начать с того, что всякая положительная норма должна иметь в себе не только практическое оправдание целесообразностью, но и необходимость в своём существовании хотя бы потому, что всякая положительная норма есть лишь ограничение права, которое существует само-по-себе и ни в каких положительных нормах для своего утверждения вообще-то не нуждается; можно начать с того, что далеко не все обыкновения имеют своё оправдание только тем, что они распространены более или менее широко по миру, есть среди распространённого и такое, что не только случайно, но уже имеет совершенно пустое бытие; а можно начать с того, что нет ничего практичнее хорошей теории и прагматичнее истинной философии.
О, пожалуй, так и начну.
В своё время великий мыслитель, строя свою систему права, права, заметим, как такового, взятого самим по себе, отметил, вводя понятие собственности, буквально следующее:
§ 44
Die Person hat das Recht, in jede Sache ihren Willen zu legen, welche dadurch die meinige ist, zu ihrem substantiellen Zwecke, da sie einen solchen nicht in sich selbst hat, ihrer Bestimmung und Seele meinen Willen erhält, – absolutes Zueignungsrecht des Menschen auf alle Sachen.
Diejenige sogenannte Philosophie, welche den unmittelbaren einzelnen Dingen, dem Unpersönlichen, Realität im Sinne von Selbständigkeit und wahrhaftem Für- und Insichsein zuschreibt, ebenso diejenige, welche versichert, der Geist könne die Wahrheit nicht erkennen und nicht wissen, was das Ding an sich ist, wird von dem Verhalten des freien Willens gegen diese Dinge unmittelbar widerlegt. Wenn für das Bewußtsein, für das Anschauen und Vorstellen die sogenannten Außendinge den Schein von Selbständigkeit haben, so ist dagegen der freie Wille der Idealismus, die Wahrheit solcher Wirklichkeit.
текст в переводе на русский язык Б.Г.Столпнера и М.И.Левиной
§ 44
Лицо имеет право помещать свою волю в каждую вещь, которая благодаря этому становится моей, получает мою волю как свою субстанциальную цель, поскольку она в себе самой ее не имеет, как свое определение и душу; это абсолютное право человека на присвоение всех вещей.
Так называемая философия, которая приписывает непосредственным единичным вещам, безличному, реальность в смысле самостоятельности и истинного в себе и для себя бытия, так же как и та философия, которая утверждает, что дух не может познать истину и не может знать, что есть вещь в себе, непосредственно опровергается отношением свободной воли к этим вещам. Если для сознания, созерцания и представления так называемые внешние вещи имеют видимость самостоятельности, то свободная воля есть, напротив, идеализм, истина такой действительности.
Что это?
Это — отрывок из очень известной работы не менее известного философа. Это — отрывок из Grundlinien der Philosophie des Rechts oder Naturrecht und Staatswissenschaft im Grundrisse. Мне, правда, иные говорили, что эта философская работа безнадёжно устарела, но поскольку эти критики ничего обладающего той же степенью стройности не предлагали взамен, я всё-таки буду придерживаться той системы построения, которая уже есть. Хотя бы она и была открыта не в наше с вами время.
Что мы видим здесь? Отсюда мы видим, что любое действительное (или, что тождественно согласно тому же автору — разумное) существование вещи вообще в юридической действительности, в царстве права, состоит в том, чтобы эта вещь (Sache) была бы в собственности. Всё, что не находится в собственности, причём не находится принципиально, не может находиться, есть не вещь из юридической действительности. Следовательно, состояние для известной нам вещи, описываемое латинским термином res nihil, есть состояние случайное, а потому, доколе мы её, эту вещь, знаем вообще — временное, дóлжное быть преодолённым именно явлениями юридической действительности. Во всяком случае из этого следует, что всякие положительные нормы, ведущие к уничтожению собственности как таковой полностью или в части оной, должны быть признаны противоречащими природе вещей именно в царстве права, а потому — неразумными, и, следовательно, недействительными.
Тут, в порядке общих положений следует добавить, что всякая собственность как таковая есть три определения воли в вещи: положительное (владение), отрицательное (пользование) и бесконечное — рефлексия воли из вещи на себя (распоряжение).
Есть подозрение, что никто не станет спорить с приведённым выше рассуждением.
Никто?
Ну, тогда перейдём от общего к единичному.
В Гражданском кодексе Украины была введена довольно странная Глава 90. Трактует эта глава так называемый «наследственный договор». Надо прямо оговориться, что чуть позже такое же нечто всунули и в ГК РФ. Почему это сущая глупость?
А вот потому, что… впрочем, дело не в том — может или не может и даже не в том почему именно, а в том, что такая глава и такой «договор» в ГК Украины-то, а теперь и России существуют.
Обратим внимание на существенное различие этого «договора» и договора ренты или договора пожизненного содержания.
Если в последних договорах вещь переходит в собственность приобретателя при жизни отчуждателя, взамен чего остаётся определённое пожизненное (но всегда пожизненное!) для приобретателя обязательство по отношению к отчуждателю, прекращающееся именно смертью отчуждателя, то в наследственном договоре дело обстоит иначе: обязательство приобретателя никак не связано с правоспособностью отчуждателя, а право собственности на вещь переходит к приобретателю именно с момента утраты отчуждателем правоспособности. Такой договор, подчеркну, невозможен, поскольку после смерти собственника право собственности на вещи вообще может перейти к приобретателю либо по завещанию, либо по закону. Но никак не по договору. Именно такую конструкцию, заметим, и имел в виду Г.В.Ф. Гегель, говоря о том, что в наследовании вообще и по завещанию — в частности, нет никакого договора (3. <…> – die Schenkung einer Sache mit der besonderen Bedingung, daß der andere erst Eigentümer wird auf den Zeitpunkt des Todes des Schenkenden, d.h. auf den Zeitpunkt, wo dieser ohnehin nicht mehr Eigentümer ist, die testamentarische Disposition, liegt nicht im Begriffe des Vertrags, sondern setzt die bürgerliche Gesellschaft und eine positive Gesetzgebung voraus. — Grundlinien der Philosophie des Rechts oder Naturrecht und Staatswissenschaft im Grundrisse. § 80
пер. Б.Г. Столпнер:
3. <…> – Дарение вещи с тем особым условием, что другой сделается ее собственником только после наступления смерти дарящего, т. е. в тот момент, когда последний и без того уже не собственник, распоряжение по завещанию не входит в понятие договора, а предполагает существование гражданского общества и положительного законодательства), то есть общей для свободных равных в своих волях сторон воли внешней для себя, а само наследование требует много большего, чем просто договора и абстрактного права: оно требует гражданского общества и вообще положительного законодательства и вне них отнюдь не существует. Конструкция «наследственного договора», как видим, прямо противоречит подобным научным принципиальным построениям. обратите внимание, что этому самому наследственному договору обязанным оказывается лицо в тот момент, когда оно утрачивает не только дееспособность, но и правоспособность и по такому договору оказывается должным передать в собственность то, что собственностью-то прежнего собственника уже и не является. Между нами говоря, и отнесение завещания к сделке — также противоречит представлению о сделке, однако дальше чисто терминологического противоречия тут дело, слава Господу, не идёт.
Что мы имеем в результате? В результате мы имеем, во-первых, конкуренцию двух традиций собственности: собственно наследственную — по завещанию или по закону, и традицию по «наследственному договору». Это украинский, а за ним и российский законодатель, разумеется, заметил и предусмотрел, что всякое завещание отчуждаемой в будущем после утраты правоспособности отчуждателем (Господи, звучит-то как: отчуждение вещи от отчуждателя после утраты им своей правоспособности! М-да…) вещи является именно в отношении такой вещи ничтожным.
Первый, заметим, занятный поворот. Занятный, и, как видим, вполне закономерный. Занятность его заключается в том, что собственник, находящийся в состоянии связанности «наследственным договором», вообще не вправе завещать свою собственность, которая является именно объектом по этому договору (пожизненно!). И при этом при всём этот собственник такой вещи именно остаётся, вроде-бы-как-собственником. Ну, поскольку само по себе завещание не есть, разумеется, акт распоряжения вещью, то следует отметить, что в данном случае ограничиваются права не столько самого собственника на вещь, сколько права его наследников. Наследников как по завещанию, так и по закону. Это тем более любопытно, что эти наследники вообще не являются сторонами такого «наследственного договора».
Что мы имеем ещё?
Во-вторых, ясно, что пока собственник вещи остаётся таковым, то он имеет в отношении неё три неограниченных правомочия: владения, пользования и распоряжения. Если только хоть одно из указанных правомочий ограничено тотально для собственника, то он вообще не может быть таковым. Запроданную вещь до момента передачи товара в собственность покупателю, вполне можно передать в собственность иному лицу. При этом, разумеется, может возникнуть договорное нарушение, но сама по себе передача вещи не может считаться неправомерной, так как сам договор купли-продажи вообще порождает не переход собственности, а лишь и только возникновение обязательства передать ту или иную вещь в собственность.
Кто не верит, пусть сам прочтёт то, как описан этот договор в гражданских кодексах хоть Украины, хоть России.
Обязательство же может оказаться и неисполненным и неисполнимым. В данном случае до конца периода правоспособности, до своей смерти отчуждатель как собственник вроде бы тоже может распорядиться вещью, являющейся объектом «наследственного договора». Причём, например, распорядиться таким образом, что эта вещь окажется в собственности иного лица. Или в залоге. Тогда переход права собственности в момент смерти отчуждателя, естественно, станет невозможным в силу договора: нет самого объекта, который должен попасть в собственность приобретателя, но не потому что он физически исчез, а потому что находится уже правомерно в собственности иного лица.
Разумеется, такое естественное положение вещей увидели и законодатели. И тут они пошли куда дальше, чем в случае с установлением приоритета «наследственного договора» перед наследованием. То есть частной сделки перед законом.
Для того, чтобы догадаться — как именно законодатель, строящий такую любопытную конструкцию, извернулся из описанной ситуации, надо обратить внимание на то, как он исхитрился в вышеизложенном случае с наследованием. Там он попросту, не долго размышляя, уничтожил мешающий фактор — наследование. Естественно предположить, что и в данном случае он проделает то же самое. И если мы это предположим, то… именно угадаем: действительно, законодатель установил, что «наследственный договор» всегда заключается в нотариальной письменной форме (На Украине, например, вообще трудно представить себе жизнь без нотариусов! Причём нотариусы, именно нотариусы, считают, что так и должно быть) и вменил в обязанность нотариусу сделать не что иное, как наложить в момент удостоверения такого договора запрет на отчуждение его объекта.
Как видим, здесь логика законодателей-изобретателей дошла до предела. И предел этот оказался, мягко говоря, странным: собственник оказался пожизненно лишён права отчуждать вещь, находящуюся у него в собственности. И при этом самом он по прежнему остаётся «собственником», то есть лицом, имеющим правомочия владеть, пользоваться и распоряжаться вещью по своему усмотрению. Тут же ничего, правда, не говорится о возможности распоряжаться вещью иными способами, отличными от отчуждения: обременять её или сдавать, скажем, в пользование иным лицам.
Вот какая, к слову, может получиться картинка.
Некто в возрасте 18 лет заключил с другим лицом «наследственный договор», объектом которого, например, является дом. В течение всей своей жизни отчуждатель не имеет права этот дом продать. Но вроде бы имеет право его сдавать в аренду на столько лет, на сколько пожелает. Когда умрёт отчуждатель заранее, разумеется, не знает никто, но точно известно, что он когда-нибудь да умрёт (в силу указанной известности события условие с ним нельзя отнести к разряду отлагательных или отменительных!). При всём этом этот отчуждатель остаётся собственником, но собственником пожизненно очень и очень корявым: этот собственник не имеет полного комплекса собственности на вещь, которая находится в его собственности. И, заметим при этом, на эту вещь до самой его смерти никто таким комплексом собственника вообще не обладает. Вещь таким образом оказывается как бы и не совсем вещью, так как в ней нет более в полном объёме воли ни одного лица.
Но и это ещё не всё! Есть и «в-третьих». Тут дело обстоит таким образом, что если при наследовании происходит в пределах всего наследственного имущества универсальное правопреемство: к наследникам переходят все обязательства наследодателя (кроме личных, конечно) в пределах наследственной массы, то в случае рассматриваемого договора, приобретатель оказывается полностью свободным от каких бы то ни было притязаний кредиторов отчуждателя. Баланс интересов таким образом между различными посмертными приобретателями оказывается странным образом нарушенным, причём без всякого выражения воли таких приобретателей, получающих имущество по наследственным правилам.
Хотите пример? Он есть у меня.
Пусть Некто должен кредиторам 100 единиц. Его имущество состоит из двух домов, каждый из которых имеет цену именно 100 единиц. В случае, если оба дома наследуются, наследники всегда могут сохранить один из домов, причём в равной мере все наследники. Тут всё понятно и верно.
В случае же, когда один дом посмертно приобретается по «наследственному договору», а другой дом наследуется, именно наследники должны будут полностью нести бремя долговых обязательств наследодателя, и, скорее всего, лишатся всего наследства.
Говорить при этом, что и кредитор оказывается в уязвимом положении, и наследники с обязательной долей оказываются обнесёнными — уже не приходится.
Замечу, что представленной в ГК Украины и России конструкцией проффесионалы (украинцы прекрасно знают что означает написание этих двух «ф» и одного «с»), кажется, очень горды, а иные юристы считают её, в частности, очень удобным средством уходить от обязанности удовлетворять кредиторские требования. Последнее происходит ещё и потому, что «наследственный договор» вообще нерасторжим иначе как в судебном порядке и исключительно по основаниям именно нарушения самого договора. Иными словами: законодатель построил конструкцию пожизненной как вещной, так и обязательственной несвободы и считает её весьма и весьма удачной находкой. А вот насколько такая экстравагантная новация в законодательстве действительно является удачной — судите из всего изложенного выше сами. Особенно памятуя, что если только вы пытаетесь нарушить некоторые сформулированные уже кем-то фундаментальные принципы, на которых вообще зиждется правовая действительность, и на которых непременно должно оставаться в силу императива разумности положительное право в каждой его норме, вы обязаны доказать, что сформулированные принципы или сформулированы неточно или вообще не являются фундаментальными. Но, поверьте мне на слово, простым голосованием в легислатуре этого доказать никак не удастся. Равно как не удаётся найти научную истину и путём «слизывания» у окружающих народов частью здесь, частью там, норм гражданского или вообще любого иного законодательства.
Юриспруденция — наука. И это — наука о правовой объективности, её понятиях, структурах и закономерностях, а вовсе не дисциплина по чтению или написанию тех или иных текстов. Смыслы, смыслы и ещё раз смыслы — вот что делает тексты не просто набором символов, а работу законодателя — работой. Те же, кто полагают иначе, рано или поздно но убедятся в своей неправоте. На своей шкуре или на шкуре миллионов людей. Но вот это уже вопрос — нравственности и политической ответственности. О последнем с современными украинскими, да и российскими политиками и законодателями говорить просто бессмысленно. Не поймут.
PS И после вот такого слизывания глупости друг у друга кто-то мне будет рассказывать, что украинцы и россияне — не один и тот же народ? Да они, как видим, даже одинаково с ума сходят!