Эту вещь вот уж почти год, как я не могу опубликовать в эл. журналах. За то ли нечитабельность, то ли из-за боязни главредов стать нерукопожатыми у проукраински настроенных либералов. И я решил публиковать её у себя и по кусочкам.
Нет. С этим надо поделиться.
Страница 258.
Ненормальность Евгения придумал автор такую. Тот, считая себя гением, взялся на диктофон записывать все свои мысли. При окружающих. Как вопиющая аморальность прозрачных людей в «Приглашении на казнь» Набокова.
И вот мне очень противно стало, когда влюбившиеся друг в друга журналистка Светлана и проектировщик Геннадий переняли способ Евгения откровенничать вслух, сообщая о себе в третьем лице. Как дети, мол, которые невинны. А на самом деле, мне кажется, для искажения действительности с целью выразить, как автор её ненавидит. Как с нехорошестями Маяковского.
Ещё начальник Светланы, грубиян Вагнер, стал срываться в такое говорение, послушав Евгения и поразившись того пронзительности. Но с Вагнером меня приём не задевает, а тут – противно. – Почему? – Может, потому, что я то и дело скатываюсь к наивнореалистическому восприятию происходящего. А на самом деле Слаповский издевается над читателем, обязательно имеющим какой-то идеал, в отличие от него, продвинутого в трезвости взглядов.
*
Ещё скажу. (Стр. 298.) Я человек, что называется, не тёртый. Поэтому Слаповский меня удивляет. Он умеет сделать так, что его Евгений раз за разом находит выход из конфликтных положений. И часто это не натяжки. Я подобное наблюдение читал только о шекспировском Гамлете.
*
Так. На странице 337 я наткнулся на то, к чему питаю слабость. На особо понимаемое ницшеанство. После длинного перечисления безответных «почему» написано:
«И всё дальше, и глубже, всё томительней – до тоски, сам не понимаешь своих мыслей, а мысль на самом деле всего одна – о том, что ты несвободен, зависим, связан цепями, верёвками, нитями, при этом иногда даже цветными и шёлковыми; ты зависишь от своего рождения и неизбежной смерти, ты раб – и хорошо, если божий, кто верит, потому что в вере упование и надежда, а если кто не верит, - чей раб? Общества? Семьи? Организма? Привычки жить?
И ощущение, что сейчас, вот сейчас, вот-вот, ещё немного, и тебя осенит какое-то открытие, после которого всё станет ясно и просто.
Нет, не осеняет».
Особым я называю понимание ницшеанства с философским уклоном. Необычным. Обычное – это недоницшеанство: простая вседозволененость, исключительность, якобы возвышающая надо всеми обычными, а на самом деле – просто вид мещанства с идеалом Личной Пользы, презирающая обычных мещан.
Философское ницшеанство предполагает идеал – принципиально недостижимое метафизическое иномирие, радостное только возможностью дать его идеал. Пример чего вы прочли только что в цитате.
Бегут в это иномирие тоже от разочарования во всё-всём, как бегут и в безыдеалье постмодернизма (тоже вид идеала – безыдеалье).
Встаёт вопрос: я ошибся, что Слаповский постмодернист? Он ницшеанец? Занудством своего Евгения и как бы отсутствием фабулы довёл, вот, меня до обычного у восприемников ницшеанцев предвзрыва, до механического (без отчёта) дочитывания романа. (Впрочем, фабула, кажется, прорезается: насмешка, какая заварушка получается от наличия одной-единственной красавицы, из ряда вон выходящей, – Светланы.) Обычное для ницшеанца возмущение мироустройством, что вот нет и всё на свете взаимной любви. Кроме секундной. (Тут – Геннадия и Светланы в гостинице у Геннадия.)
Но каким-то заученным представляется процитированный образ метафизического иномирия. Иллюстрация, похоже (я даже не представляю к кому из персонажей отнести рождение этого образа {может, ещё дочитаю, к кому?}). Не смеётся ли иллюстрированием посмодернист Слаповский и над таким идеалом – ницшеанским?
Одна загвоздка. Посмодернист – смеётся, а Слаповский тихо ненавидит: растягивает всё до непереносимоси.
*
На 340-й странице первая странность (если это не опечатка). Не первый раз Слаповский перескакивает от персонажа к персонажу, все заканчивают, каждый, свой день. Так всегда было чёткое разграничение, где он переходит к другому персонажу. А тут – сбой. Нет даже красной строки. Рассказывается о российском журналисте Аркадии, потом об украинском журналисте Торопком, а потом опять об Аркадии. Но в каком качестве? Как мысль Торопкого? Или как реальный Аркадий?
Я понял! Торопкий же Алексей. Тоже на А. Вот и спутал Слаповский.
Мне это стало ясно на странице 392-й. Тут опять Алексей назван Аркадием.
Ну-ну.
