Бакевич имел необыкновенную страсть разглядывать прохожих. Он это делал с особым желанием. Вглядываясь в походку, движения рук, одежду, лицо он угадывал чувства, мысли и желания людей, которых он видел в первый раз. Он заочно знакомился с ними представляя их свидания, беседы, шутки. Некоторых людей он видел дважды, трижды и ему казалось, что они были с ним давно знакомы. Представляя свои многочисленные знакомства, он уходил в соблазнительный туман своего вымысла и жил в этом слепом и призрачном несуществующем мире. Он часами в городском сквере то читал, то слушал музыку без слов, то вновь отдавался во власть своих вымышленных друзей. Он говорил сам с собой и представлял как те ему отвечали взаимностью и заботливо подбадривали тёплыми прикосновениями. Это был его придуманный мир с его придуманными друзьями и придуманными женщинами.
Порой ему удавалось приблизиться к одинокой женщине на скамейке. Он молча подсаживался к ней, но ни разу не говорил. Слушал её разговоры по телефону и чувствовал себя участником этой беседы. Тема его не волновала. Важен был процесс общения и то, что это его друг, дружбу с которым он всего лишь себе воображал. Но для него это было безразлично. Он охотно верил в то, что только что придумал и от этой мысли ему было спокойно. У него есть друзья, есть подруги и даже любовницы, некоторые из которых набивались ему в невесты, и с которыми он всё же не торопил события, так как не хотел потом всю жизнь жалеть о своём необдуманном выборе.
Бакевич запоминал все детали женской внешности: одежду, фигуру, причёску, форму ногтей, на сколько плотно ткань облегала её бёдра, и какую косметику использовала. В его голове были сотни женских образов сливавшиеся в один большой ансамбль. Карнавал женской красоты, состоящий из множества крохотных едва уловимых деталей, которые Бакевич бережно хранил в своей памяти, как трофеи.
Он знал об этих женщинах больше, чем они сами замечали за собой. Он различал характеры женщин по манерам поправлять одежду на ногах и в области груди. Одни это делали резко, торопливо и безразлично. Другие же разглаживали ткань неосознанно поглаживая своё тело, словно вступали в немой диалог с собой. Но из-за кулис простой уличной прогулки за ними наблюдал молчаливый взрослый человек с задумчивым лицом.
Бакевич долго ходил по комнате, словно вынашивал таинственный замысел из погреба теней. Он подготовил армированный строительный скотч, синтепон, газету, множество тряпочек, ножницы, тянущийся трикотаж телесного цвета, ватин, алебастр, строительную пену, гипс, женский парик, краски и одежду.
Он встал на колени пред множеством вещей, никак не связанных друг с другом и перебирал их, сортируя отдельными участками.
Несколько дней он не выходил из дому. Его изделие было готово. Он долго всматривался в своё создание прощая ему все допущенные несовершенства. Но для него оно было прекрасно. Оно стало воплощением всех женщин, которых он видел. Бакевич старался воссоздать по памяти множество деталей женской фигуры, её манящие линии, обтекаемые форы и изгибы. С усердностью художника он обвёл на гипсовой голове тёмные глаза, губы, и густые брови. Надел на голову самый лучший чёрный парик, который только смог найти в городе. Он нарядил своё создание дорогими женскими вещами подобранные с изысканным вкусом и утончённостью. Он не мог позволить себе допустить в этом ошибку.
В его воображении женщина всегда была прекрасна, именно такую женщину он и хотел видеть пред собой. Прекрасную брюнетку со спокойным лицом, на которую бы он смотрел без страха и стеснения. Которой бы он всё мог рассказать и остаться услышанным, понятым и принятым. И теперь это женщина была перед ним. Он с улыбкой обнимал созданную им женщину. Его объятья были полны чувств и искреннего трепета. Вот теперь женщина совсем близка к нему, буквально смотрим ему в душу своими тёмными нарисованными глазами без ухмылки и упрёка. Она довольна его присутствием, она хочет и любит, когда он рядом и ничего более ей не нужно. Молчаливое воплощение бесконечных наблюдений Бакевича.
Он включил спокойную музыку, открыл вино и взахлёб разговаривал со своей женщиной весь день пока пьяный не уснул у неё в ногах.
На следующий день Бакевич вновь отправился бродить по улице наедине с собой и с чувством убеждённости, что он тоже часть этого большого мира и, как и всех прочих его знают, любят и ждут. Он был нужен своей женщине, он понимал это. Теперь каждый день он будет возвращаться с прогулки в объятья женщины, о которой он так мечтал и перед которой он не боялся показаться некрасивым. Она принимала его пьяным, бедным и никчёмным, но без упрёка и скупой усталости.
Бакевич воодушевлённый вернулся домой в объятья своей женщины и вновь прижался к ней счастливый как никогда. Она всё так же молчала и безропотно слушала его восторги. Бакевич верил в то, что она его понимает, даже если не показывает этого.
Он очень давно не испытывал такого уютного тёплого спокойствия.
Однажды Бакевич в упор подошёл к своей женщине так близко, что он почувствовал всё ещё свежий запах краски на её лице. Он всматривался в неё до тех пор, пока его ноги не стали колоть от отёка. Вот она какая, женщина, которая его понимает, женщина, с которой ему по-настоящему спокойно - безропотная мечта.
Бакевич подошёл к зеркалу. На него смотрел совсем другой человек, ни тот, кем чувствовал себя сам Бакевич. В своём отражении он не узнавал того состояния счастья, что пришло в его дом вместе с самодельной женщиной. Вместо этого в зеркале стоял угрюмый затворник с искалеченным ожогами лицом. Это лицо не знало радости и счастья. И если даже Бакевич улыбался, то он скорее чувствовал свою улыбку, чем она в действительности присутствовала на его лице. Само же выжженное лицо навсегда хранило печать боли и страдания запечатленное в вечности.
Бакевич закрыл лицо руками и горько зарыдал.