Анджела Дэвис /источник: К.Хеерман "Джи-мены из ФБР: их тёмные дела". М.: изд.полит.лит-ры, 1979г. (стр.227-233).
Официально ФБР приняло на себя это дело 16 августа 1970г., а спустя несколько дней Дж. Эдгар Гувер объявил большой розыск по всей стране. После более чем восьми недель розыска, 13 октября Анджела Ивонна Дэвис была арестована.
Анджела Дэвис родилась 28 января 1944г. в Бирмингеме, городе штата Алабама. Она выросла в сравнительно обеспеченной семье и с 15-летнего возраста училась в одной из частных школ Нью-Йорка. Окончив школу с отличием, она продолжала образование в Массачусетском университете, а затем в Сорбонне в Париже и в Институте социальных исследований при Университете имени Гёте во Франкфурте-на-Майне. Первоначально Анджела Дэвис специализировалась по романской литературе и языкам, но потом решила заниматься философией, изучала труды Канта и Гегеля, Маркса и Энгельса.
В 1969г. Анджела Дэвис, пройдя по конкурсу, стала доцентом философии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.
Принадлежность к Коммунистической партии США, а также её открытое выступление в связи с кровавым террористическим походом полиции и ФБР против "Чёрных пантер" в 1969г. навлекли на неё увольнение из университета. В 1970г. эти акции продолжались - Анджела Дэвис выступила на массовом митинге в Сити-холл в Лос-Анжелесе, разоблачая истинные причины террора властей США против "Чёрных пантер".
Анджела Дэвис. "Автобиография". М.: "Прогресс" 1978г. (публикуется в сокращении).
Как-то в середине февраля в газете «Лос-Анджелес тайме» я увидела на первой полосе поразившую меня большую фотографию трех черных мужчин. Их лица были спокойны и тверды, а тела опутаны цепями. Нам все еще пытаются внушить, что мы по-прежнему являемся рабами, подумала я. С возмущением стала читать газетное сообщение.
Речь в нем шла о тюрьме Соледад.
Соледадская тюрьма хорошо известна в черной общине. За последние два года в Лос-Анджелесе я, должно быть, слышала о ней миллион раз. Имелась Сан- Квентинская тюрьма, имелась Фолсомская тюрьма и Соледадская тюрьма.
«Соледад» по-испански значит одиночество. «Тюрьма одиночества» —- само ее название красноречиво выражало то, что пытались скрыть тюремщики. Я узнала от Джозефа, что его продержали в одиночке почти весь срок заключения.
На нем все еще лежал отпечаток Соледадской тюрьмы. Он предпочитал одиночество. Многие часы, а то и целые дни он проводил один на веранде, служившей ему спальней. Читал, думал. А говорил он всегда тихим шепотом, как бы опасаясь потревожить мертвую тишину, так долго его окружавшую.
В газетной статье сообщалось о том, что против заключенных Джорджа Джексона, Джона Клатчетта и Флита Драмго выдвинуто обвинение в убийстве охранника в Соледадской тюрьме. Но со времени убийства прошел целый месяц. Неужели потребовалось так много времени для предъявления обвинения? Почему статья не касается этого важного вопроса? Статейка пахла ложью, подтасовкой фактов. Чувствовалось, что газета старается настроить общественное мнение против обвиняемых еще до начала судебного процесса. Если верить ей, то легко было прийти к заключению, что эти трое действительно виноваты.
Шли дни, но я продолжала вспоминать лица заключенных. Три прекрасных, мужественных лица выплыли из ужасающей безвестности тюремной жизни.
Несколько недель спустя кто-то обратился в наш клуб с предложением принять участие в митинге протеста в связи с делом узников Соледадской тюрьмы. Его готовил лос-анджелесский «Комитет защиты „Билля о правах“», решивший привлечь внимание к массовой кампании с требованием освободить трех узников.
Меня целиком поглощала работа, но я не в силах была забыть о трех одухотворенных лицах, которые увидела на газетном снимке. И решила непременно пойти на митинг: даже если мое участие в кампании сведется только к этому, по крайней мере я хоть этим что-то сделаю для них.
В назначенный вечер вместе с Таму и Патрисом Нилом, также членом нашего клуба, я отправилась в обветшавший от времени Виктория-холл. (В свое время он был знаменит танцевальными вечерами, проводившимися по субботам. Но сейчас люди собирались в этом зале не для развлечений. Они говорили об очень серьезных проблемах — о борьбе за свободу.)
Около сотни людей откликнулись на призыв. Хотя большинство присутствовавших составляли черные, пришло также много белых граждан. Среди участников молодые и пожилые; были и такие, кто, по всей вероятности, впервые участвовал в политическом собрании. Пришли и те, чьи сыновья, мужья или братья томились в Соледадской тюрьме.
За длинными столами сидели Фей Стендер — адвокат Джорджа Джексона, мать и сестры Джорджа — Джорджия, Пенни и Фрэнсис, Инес Уильямс — мать Флита и Дорис Максвелл — мать Джона Клатчетта.
Рассказывая о положении в Соледадской тюрьме, Фей Стендер отметила, что все тюремщики там — от надзирателей до охранников — уже давно систематически разжигают расовую ненависть среди заключенных. Тюремная администрация понимает, что до тех пор, пока узники — черные, мексиканцы и белые — будут враждовать между собой, ей не придется опасаться серьезного протеста, ее власть будет неоспорима.
Как в городах старого Юга, в Соледадской тюрьме практиковалась почти полная сегрегация. Весь распорядок был организован таким образом, чтобы представители разных рас не общались друг с другом, а если такое общение и происходило, делалось все, чтобы оно выливалось в стычку между узниками. При участии некоторых белых заключенных в Соледадской тюрьме возникло некое подобие ку-клукс-клана — группа под названием «Арийское братство». Напряженность в тюрьме так обострилась, что даже самые безобидные недомолвки между представителями разных pас легко могли вылиться в столкновения.
До 13 января 1970 года прогулки, как и все так называемое обслуживание в тюрьме, проводились для черных и белых заключенных раздельно. В тот день без каких-либо объяснений охранники вывели черных, чиканос и белых арестантов на совместную прогулку в новый тюремный двор. Ни одного охранника не назначили для их сопровождения.
Взрыв оказался неизбежным. Возникла драка между двумя заключенными, черным и белым, и в несколько минут она превратилась во всеобщую свалку.
О. Дж. Миллер имел репутацию откровенного расиста и к тому же отличного стрелка. В тот день он стоял на посту на вышке охраны. Он тщательно прицелился и произвел из карабина несколько выстрелов. Упали трое черных узников — У. Нолен, Кливленд Эдвардс, Олвин Миллер.
Через несколько дней большое жюри графства Монтерей собралось для разбора дела О. Дж. Миллера. Как и следовало ожидать, с него сняли всякую ответственность за смерть трех братьев. Большое жюри постановило, что его действия не выходили за рамки «оправданного убийства».
«Оправданное убийство» — это сухое, официальное определение прикрывало бесчисленные неотмщенные расправы над представителями моего народа.
Рассказ Фей Стендер захватил меня. Она говорила о твердых попытках соледадских узников оспорить судебное решение, оправдавшее это расистское убийство. Закованные в цепи черные узники ответили стихийным, отчаянным протестом, они выкрикивали угрозы (неосуществимые!) в адрес убийцы О. Дж. Миллера, в гневе сотрясали решетки камер. В Соледадской тюрьме воцарился дух сопротивления. Один из охранников по неосторожности сунулся в это яростное пекло и был поглощен хаосом и бездной — он стал жертвой жажды мести. Никто не знает, кто столкнул его с перил лестницы.
С этого и началось дело Джорджа Джексона, Джона Клатчетта и Флита Драмго. Не было никаких доказательств, что именно они убили охранника. Но имелись свидетельства, что Джордж, Джон и Флит отличались «боевым духом», они беседовали с другими узниками о проблемах освободительной борьбы. Тюремные власти решили в назидание всем остальным приписать этим троим роль зачинщиков стихийного бунта заключенных. Их и обвинили в убийстве охранника. Тюремная администрация решила отправить всех троих в камеру смерти Сан-Квентинской тюрьмы, а затем со злорадством продемонстрировать задушенные газом трупы тысячам узников калифорнийских тюрем. Пусть все увидят, какую расправу приготовили тюрьмы и власти штата для тех, кто отказывается смириться и молчать. Фей Стендер излагала юридический аспект дела, и каждый из нас молча переживал то, что чувствовал в эти минуты. Но когда заговорила Джорджия Джексон, наши чувства обрели новое измерение. Потому что ее голосом говорила обнаженная материнская боль.
Сила характера Джорджии Джексон — черной женщины-матери — придавала особую проникновенность ее печальному рассказу о сыне.
Когда она начала говорить о Джордже, трепетная тишина воцарилась в зале. «Они отняли у нас Джорджа, когда ему было всего восемнадцать лет. Это случилось десять лет назад». Голос ее дрожал, выдавая переживаемые ею чувства. Она рассказала об инциденте, в результате которого Джордж лишился даже той небольшой доли свободы, какая есть у черного юноши, вступающего в жизнь. Он сидел в машине, ни о чем не подозревая, когда ее владелец, его случайный знакомый, отнял 70 долларов у служащего автоколонки. Джорджия Джексон уверяла, что ее сын совершенно не ведал о замыслах своего приятеля.
Тем не менее вследствие давно практиковавшегося подтасовывания фактов в случаях осуждения черных граждан, как и низкой квалификации, безразличия назначенного ему судом адвоката, его признали виновным в ограблении. Определение меры наказания было, как обычно, поручено управлению по делам о несовершеннолетних правонарушителях.
Глубокое возмущение охватило меня, когда из уст Джорджии Джексон я услышала о поразительном приговоре, вынесенном ее сыну: тюремное наказание на срок от одного года до пожизненного заключения. От года до пожизненного!
И Джордж уже отсидел к этому времени десять раз свой минимальный срок. Меня потрясла мысль об абсолютной необратимости этого потраченного впустую десятилетия жизни. Я боялась даже представить себе жуткую реальность десяти лет, проведенных в тюрьме. И меня целиком захватила решимость сделать все возможное, чтобы спасти Джорджа от газовой камеры.
Флит Драмго был единственным сыном у матери. Она говорила о своей боли тихим, полным страдания голосом, молила нас спасти сына, вырвать его из рук мучителей.
Мать Джона Клатчетта рассказала, как получила записку сына, в которой было одно только слово: «Помогите». Это был первый дошедший из тюрьмы сигнал, что трех узников тюремные власти избрали в качестве жертв.
Но что она могла сделать в одиночку, чтобы помочь Джону, Флиту или Джорджу? Только мы, народ, могли общими силами попытаться остановить замышлявшееся судебное линчевание.
Выступления этих трех женщин ясно показали, что действия властей в данном случае от начала до конца носят характер заговора против юношей — лично против них, против их политических взглядов, против их принципов, их убеждений. Оставался один лишь вопрос: что нам предпринять, чтобы сорвать осуществление этого заговора?
Мы занялись детальной разработкой организации массового движения за освобождение наших братьев. Председательствующий обратился с призывом к добровольцам принять участие в работе формировавшихся комиссий — для сбора средств, для информации общественности, для изучения юридических аспектов дела и т. д.
Я успела целиком проникнуться чувством долга за судьбу Джорджа, Джона и Флита, но и понимала, что мои многочисленные обязанности не дадут мне играть сколько-нибудь серьезную роль в их защите. Борьба за мое право преподавать развернулась вовсю, и мне приходилось разъезжать по всему калифорнийскому побережью с выступлениями, в которых я разоблачала Рональда Рейгана и старалась мобилизовать общественность, привлечь людей на нашу сторону. Я вела активную работу в клубе Че Гевары — Лумумбы в сфере политического просвещения.
И конечно, мне необходимо было готовиться к чтению двух курсов лекций, которые я вела в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. Я и так доводила себя до полного изнеможения, стараясь справиться со всеми этими обязанностями. Могла ли я найти еще время для активной, ежедневной работы в «Комитете защиты „соледадских братьев“»?
Именно эти мысли владели мною, когда формировался состав комиссий, и все же я подняла руку, вызвавшись вместе с другими добровольцами работать в составе комиссии по мобилизации поддержки соледадских узников в учебных заведениях. Нечто иное оказалось важнее любых распорядков дня, других обязанностей. Это сознание ответственности завладело мною и заставило согласиться возглавить координацию проводимой комитетом работы в местных колледжах и университетах.
И когда я приняла его решение, вопрос о времени сам собой отошел на второй план. Я устыдилась, что не сразу осознала необходимость работать в комитете в полную силу. Как я смела даже подумать, что исход моей борьбы за право преподавать можно противопоставить борьбе за жизнь этих людей? В университете я боролась за право сохранить себе работу, боролась как черная женщина, коммунистка, революционерка. В Соледадской тюрьме Джордж Джексон, Джон Клатчетт, Флит Драмго боролись за право на жизнь, боролись как черные мужчины, как революционеры. Мы вели ту же борьбу, у нас были общие враги.
Большинство студентов и преподавателей во многих учебных заведениях, за исключением самых реакционных, признавали, по крайней мере в принципе, академическую свободу и, следовательно, мое право преподавать независимо от того, что я коммунистка. Значит, я могла привлечь в помощь себе широкий интерес к борьбе за это право и естественную любознательность людей, желавших видеть «настоящего, живого, открытого коммуниста», с тем чтобы выступать в учебных заведениях с призывом поддержать «соледадских братьев».
Когда собрание в Виктория-холле закончилось, члены нашей комиссии по работе в учебных заведениях собрались вместе и решили созвать первое заседание на следующей же неделе. Я предложила провести его в квартире Кендры и Франклина на 50-й улице. Тем временем мы должны были попытаться привлечь к участию в нашем собрании симпатизирующих нам студентов и преподавателей из учебных заведений Лос-Анджелеса. Мы намеревались разработать конкретные предложения по организационной работе, которую необходимо было проводить в учебных заведениях Лос-Анджелеса.
Я покинула митинг с новым ощущением цели. Я думала о Джордже, Джоне и Флите. Требовалось найти какой-то способ сообщить им, что они больше не одиноки, что скоро тысячи голосов решительно потребуют: «Свободу „соледадским братьям“ !», что тысячи людей поведут борьбу в их защиту.
Я все еще была занята подготовкой материалов к нашему первому собранию, когда в спальню вбежала возбужденная Кендра: «Ты не поверишь, сколько в гостиной людей. Еще нет восьми, а в комнате уже столько народу, что скоро и на полу сидеть негде будет!»
Двухкомнатная квартира Кендры и Франклина на 50-й улице, за которую они платили 80 долларов в месяц, располагалась в той части Ист-Сайда, которая послужила ареной ожесточенной борьбы во время восстания в Уоттсе в 1965 году. Отсюда было не очень далеко до квартиры на 45-й улице, куда мы недавно въехали с Таму. От подъезда их дома просматривался Южный парк, где издавна проводились боевые массовые митинги. Поскольку клуб Че Гевары — Лумумбы еще не обзавелся служебным помещением, двухкомнатная квартирка Кендры и Франклина стала чем-то вроде нашего центра. Мы проводили собрания в гостиной, а когда кто-то из членов организации не имел средств на жилье, нуждался в ночлеге, та же гостиная могла всегда послужить ему пристанищем.
Если бы мы имели в виду организовать в этот день массовое собрание, не составило бы большого труда разнести листовки с призывом по домам и квартирам в окружающем районе. Но мы не распространяли никаких объявлений, мы намеревались провести всего-навсего заседание комиссии по работе в учебных заведениях. И каково было мое радостное удивление: в гостиной я увидела более 50 сестер и братьев. До них дошел слух о собрании, посвященном делу Джорджа, Джона и Флита. Эти люди пришли, не зная, что мы собираемся лишь обсуждать вопрос об организации движения в помощь «соледадским братьям» в учебных заведениях. Притом в большинстве своем те, кто пришел, даже не относились к числу студентов или преподавателей: собрались рабочие, бывшие заключенные, люди, в той или иной форме столкнувшиеся с тюремной системой Калифорнии. Кое-кто из братьев даже сидел какое-то время в тюрьме вместе с Джорджем, Джоном или Флитом; другие знали их еще на свободе. Пришла мать Джексона с дочерью Фрэнсис. Пришли также Инес Уильямс и Дорис Максвелл.
Мы, организаторы этого собрания, были очень растроганы тем, как близко сестры и братья приняли к сердцу дело о сфабрикованных обвинениях. Мы чувствовали порыв, охвативший всех участников встречи. Все эти люди черные, кто молодой, кто в годах, рабочие, студенты, бывшие заключенные,— все они проявили готовность бороться за свободу братьев, томившихся в Соледадской тюрьме.
В присутствии столь большого числа людей мы не могли ограничиться одним обсуждением задач по работе в учебных заведениях. Мы попросту не могли сказать этим людям, что они пришли не на ту встречу. Их порыв следовало использовать, направить в русло активного протеста.
Одни охотно вызвались подготовить и размножить материалы по делу, другие — организовать группы по их распространению в общине. Мы говорили о проведении через несколько недель массового митинга. Вновь встал вопрос об организации общественного пикника, обсуждавшийся на собрании в Виктория-холле, и добровольцы обещали немедленно приступить к его подготовке.
Работа закипела. Люди горели острым, страстным желанием приложить руки к такому делу, которое потрясет судейские кресла, выведет из апатии жадных судебных адвокатов, изгонит жестокость из душ иных тюремных стражей. Они хотели на этот раз вступить в борьбу с машиной, которая затаптывала в грязь их самих, их отцов, братьев, сыновей. Хотя многие лично знали Джорджа, Джона и Флита, их гнев, как и мой собственный, взывал к защите всех сыновей черных матерей, чью жизнь загубили тюрьмы, подобные Соледадской, по всей стране. Серые стены и звон цепей отозвались в жизни всех черных людей всей страны. Так или иначе они сами успели столкнуться с этими стенами или знали кого-то, кого заковали в цепи.
От векового отчаяния в одиночку, от ухода в себя и самосжигающего гнева они пришли к сплочению в коллектив, заявивший в один голос: «Довольно! Дальше так продолжаться не будет». И было естественно и справедливо, что наша группа стала ядром деятельности постоянного «Соледадского комитета». Так я, начав с координации работы в учебных заведениях, как первоначально предполагалось, вскоре оказалась у руководства городского комитета.
Хотя я знала, что эта работа потребует предельного напряжения всех моих сил, мне и в голову не приходило отказаться от нее. Испытанные мною радостное возбуждение, прилив энергии и энтузиазма могли бы скорее убедить меня отказаться от чего угодно, только не от этого.
Быстро пролетели несколько недель, и о кампании за освобождение «соледадских братьев» заговорили по всей черной общине, в колледжах, среди левых политических групп по всему городу. Наши значки с надписью «Свободу „соледадским братьям“!» стали носить многие. Один брат из «Союза черных студентов» Калифорнийского университета Лос-Анджелеса изготовил и подарил нам несколько выполненных шелкографическим способом плакатов с портретами «соледадских братьев», и мы размножили их в большом количестве, причем для комитета это было сделано совершенно бесплатно. Какие бы мероприятия ни проводились в черной общине — собрания, митинги, конференции, концерты,— на них всегда появлялись активисты комитета, снабженные материалами, плакатами, значками, и мы приглашали людей принять участие в наших еженедельных встречах в доме на 50-й улице.
На митинге, состоявшемся в центре города, Пенни Джексон и я выступили в защиту соледадских узников. К нам присоединились лидеры черной общины: Масай, бывший тогда «министром просвещения» «Партии черных пантер», говорил о сфабрикованных обвинениях против «соледадских братьев» как об одном из звеньев в общей цепи усиления репрессий, проявившихся в нападениях полиции на его партию.
В Калифорнийском университете Лос-Анджелеса мы приступили к созданию «Комитета защиты „соледадских братьев“, Бобби Сила и Эрики Хаггинс» и организовали митинг, на котором присутствовали тысячи студентов.
Члены комитета, работавшие в окружном госпитале, пригласили меня выступить об этом деле на собрании работников больницы. Фрэнсис Джексон и я приняли приглашение выступить в колледже штата в Сан-Диего. Митинг прошел хорошо, но нам пришлось быстро удалиться, чтобы не дать многочисленным «минитменам» привести в исполнение свои угрозы расправиться с нами. После митинга я отправилась в университет в Ла-Джолл, чтобы выступить там тоже с речью в защиту узников; после этого помогла создать и у них «Комитет защиты». Несмотря на то что Фания и Сэм все еще находились под судом, они испытывали сильное желание развернуть деятельность «Комитета защиты „соледадских братьев“ » в Ла- Джолле.
Наша работа становилась все активнее, и ее воздействие на общину постоянно возрастало. Число местных комитетов увеличивалось с каждой неделей, отражая широкий размах нашей кампании. Я отдавала ей все силы. Ни на одну из многочисленных просьб о выступлениях я не ответила отказом, причем наперед всем разъясняла, что, чем бы меня ни просили выступить, я буду говорить в поддержку «соледадских братьев», а какой бы гонорар мне ни причитался за это, он будет внесен в фонд их защиты.
Колледж имени Лойолы в лос-анджелесском городское колледже Пасадены, Сан-Францисский университет, Тихоокеанский университет, младший колледж Монтерея, Калифорнийский университет в Санта-Крус, средняя школа Палисадеса... Я выступала в церквах и на собраниях разных обществ, в том числе женских и мужских университетских клубов, в них происходил рост политической активности членов, наших сестер и братьев. Я оказалась настолько занятой поездками и выступлениями, что даже не смогла в составе делегации от нашего комитета присутствовать на досудебном разбирательстве по делу братьев 8 мая в округе Монтерей. Я ведь не видела в лицо «соледадских братьев» и очень стремилась попасть на разбирательство, чтобы хоть мельком взглянуть на них. За несколько дней до этого я получила письмо от Джорджа Джексона, в котором он писал, что все они очень хотят с нами увидеться.
Кендра, Таму и еще несколько членов нашего комитета вместе с семьями узников совершили семичасовую поездку на машинах до Салинаса. Как оказалось, Кендра хорошо знала Джона Клатчетта по учебе в старших классах школы, и она особенно радовалась перспективе встречи со старым другом спустя столько лет. С большой неохотой я осталась дома, чтобы готовиться к учебным лекциям.
Все, кто присутствовал на разбирательстве, вернулись в Лос-Анджелес воодушевленными встречей с братьями и вместе с тем возмущенные тем, что видели и слышали в зале суда.
По окончании судебного заседания Фрэнсис, Пенни и мать Джорджа получили возможность увидеться с ним.
Джордж попросил их передать мне, что он и другие братья благодарны мне, но что все они огорчены моим отсутствием.
Следующее судебное заседание должно было состояться через неделю. Я организовала распорядок времени так, чтобы выкроить свободный день для поездки в Салинас.
Кроме семей узников, туда отправились еще трое из наших.
Вместе со мной поехали Черил Дирмон из Калифорнийского университета Лос-Анджелеса и Карл Икс из клуба Че Гевары — Лумумбы. Дирмон играла активную роль в «Союзе черных студентов» в университете, она одной из первых приняла участие в кампании за мое право преподавать.
Была она высокой, смуглокожей, носила пышную шапку волос, так что нас постоянно путали, даже полицейские, которым поручили выслеживать меня.
Я хотела поехать на верном стареньком «Рамблере» 59-го года, но меня все убеждали, что моя машина ни за что не одолеет крутую, вьющуюся по горам дорогу на Салинас.
Сдавшись, я согласилась повести пикап Кендры и Франклина.
Когда мы сворачивали с автострады на дорогу, ведущую в Салинас, у нас в запасе еще оставалось время.
Спокойно проезжая по улицам этого городка, я инстинктивно выискивала черные лица в автомобилях и среди редких пешеходов. В Салинасе царила сонная атмосфера городка, так похожего на те, что я видела на Юге. Белые жители выглядели совсем как южане. В их лицах сквозило знакомое по Югу сочетание отсутствия интереса к чему-либо и напыщенности, жажды превосходства. Я задавалась вопросом, слышали ли многие из тех чиканос, которых я видела на этих улицах, о деле «соледадских братьев».
Ведь это был район, где Сезар Чавес* и профсоюз сельскохозяйственных рабочих вели свою организационную кампанию. Возможно, подумала я, мы сумеем заручиться их поддержкой, если суд будет проходить в графстве Монтерей.
Мы без труда нашли здание суда. Как и в большинстве небольших южных городков, оно возвышалось в центре.
Белый массивный дом в неоклассическом стиле окружали небольшие автостоянки, заполненные патрульными машинами шерифов и целой стаей принадлежащих властям автомобилей с надписью «Графство Монтерей». Мы находились в знаменитом графстве Монтерей — живописном, шикарном районе, куда каждый год наезжали тысячи людей, чтобы отдохнуть под звуки музыки, исполняемой любимыми джазистами. Монтерейский фестиваль джаза, национальный заповедник «Виг Сур», Кармельская долина — все эти названия и понятия звучали так успокаивающе, идиллично. И все это служило таким удобным прикрытием для надругательств над узниками Соледадской тюрьмы, для расправ над батраками-чиканос, для деятельности «Арийского братства», для выкрутасов судьи Кэмпбелла, который не скрывал намерения передать Джорджа, Джона и Флита палачу. Появиться в Салинасе означало вступить на территорию врага.
Стараясь не привлекать внимания, мы искали стоянку для машины и увидели подъехавших в этот момент родных Джексона. Поставив наши машины позади здания суда, мы вместе вошли туда. Как и в большинстве судов, которые я видела, внутри все блестело. Сияющие мраморные стены, безупречно чистый пол — казалось, все здесь призвано замаскировать грязные расистские дела, какие вершились в стенах суда. Будто мрамор и чистота в залах могут олицетворить справедливость. Продажность, скрытая колоннами из венского мрамора с розовыми прожилками?
Звуки шагов по этим сверкающим полам — могут ли они исходить от кого-либо еще, как не от самых праведных?
Эти массивные двери — разве не ведут они в помещения, которым неведом суд иной, кроме самого справедливого и милосердного?
____________
* Чавес, Сезар (род. в 1928 г.) — прогрессивный лидер профсоюзного движения в США, руководитель боевого Объединенного профсоюза сельскохозяйственных рабочих.
___________
Здесь, как и в других подобных местах, Юстиция имела облик тяжеловесный, лощеный — и насквозь лживый.
«Сан-францисский комитет защиты „соледадских узников“» провел отличную работу по мобилизации людей, пожелавших присутствовать на слушании дела. Очередь перед входом в помещение, где восседал судья Кэмпбелл, тянулась до конца коридора. Радовало массовое участие людей в кампании, но огорчало, что мало черных граждан. (Позднее я поняла, что причина заключалась в самом комитете: он проводил активную работу, привлек множество энтузиастов, но черных членов в его составе легко было пересчитать по пальцам руки.)
Когда Джорджия увидела, сколько здесь народу, она сказала, что нет смысла стоять в длиннющей очереди: в зале заседании не хватит места. Я расстроилась как никогда.
Сколько пришлось потратить сил, чтобы перенести на другое время остальные дела и высвободить этот день, сколько часов лихорадочной гонки с целью поспеть вовремя, и теперь — не удастся попасть в зал суда... С тоской я представила, как стою за дверью во время слушания, ожидаю с затаенным дыханием, пока кто-либо не выйдет и не расскажет о ходе заседания.
Джорджия старалась подбодрить меня, уверяя, что все еще образуется, найдется возможность попасть в зал. Мы с Дирмон сообразили, что надо предпринять. И когда судебные приставы открыли дверь, чтобы впустить семьи подсудимых, мы незаметно проскользнули в зал.
В переполненном зале суда атмосфера была густо насыщена ненавистью.
Приставы с налитыми кровью лицами, стоявшие вдоль стен, уставились на нас с той враждебностью, что усваивается по долгу службы. Мы ждали. Я надеялась, что вскоре произойдет нечто такое, что эта невыносимая напряженность разрядится раньше, чем сама собой она приведет к взрыву страстей.
Внезапное появление судьи прервало натянутое ожидание и заставило всех нас вздрогнуть. Этот толстый, мрачного вида человек в судейском одеянии вышел вперевалку из двери позади судейского стола. Для нас он служил воплощением фашистского духа судилища. Мы уже знали, что судья Кэмпбелл делает все возможное, чтобы потуже затянуть узлы заговора против подсудимых, ведет дело так, чтобы обречь наших братьев на верную смерть.
Само присутствие здесь конвоиров из Соледадской тюрьмы имело целью вселить в нас трепет и страх. Мы словно должны были ощутить свое бессилие перед машиной, которую представляет этот судья. Должны были уже сейчас чувствовать запах цианистого калия.
Но он не мог вселить в нас страх и бессилие. И мы бурно зааплодировали нашим героям, когда они гордо, смело, уверенно вошли в зал суда. Цепи, в которые они были закованы, не испугали нас: их требовалось разбить, искромсать, уничтожить. Вид кандалов, призванный нас запугать, внушить нам мысль, что узники «опасны», «ненормальны», лишь вызвал в нас горячее желание сорвать эти железные цепи. Я знала, что гнев, вселившийся в меня, обуревает сейчас всех в этом зале. Ярость клокотала во мне, но это чувство отступало перед впечатлением, которое производили сами братья, ибо они держались великолепно.
Закованные в цепи, в кандалы, они стояли несгибаемо, прямо, они выглядели просто прекрасно.
Джордж излучал такую жизненную силу, какую я себе раньше не могла бы даже представить. Я думала, что шрамы прошедшего десятилетия его жизни отразятся на нем.
Но в нем не было и следа подавленности, и намека на печать рабства — того, в котором он провел все годы своей взрослой жизни. Он держался очень прямо, его плечи поражали мощью, огромные руки как будто были вылеплены античным скульптором, отобразившим человеческую силу, а на его лице было написано понимание. Он понимал все нужды и проблемы нашего народа, отказывался примириться с навязанным нам гнетом. Я едва могла поверить тому, что видела: освежающей красоте его улыбки.
Из всех троих Джон был самый высокий. Черты его темного лица отличались красотой и гармонией, а в том, как он вошел в зал, чувствовалась особая притягательность.
Что же до Флита, то его явно переполняла надежда.
Он приветствовал собравшихся в зале прекрасной и ясной улыбкой.
Как нелепо и несправедливо, что именно этих трех заковали в громыхающие цепи! Сколько бы ни потребовалось на это времени, сил, энергии, но эти цепи нельзя было не разорвать.
А слушание вылилось в серию казуистических уверток с целью дать отводы всем ходатайствам, которые пыталась представить защита. Диалоги перемежались, как и следовало ожидать, с низкопробными расистскими шуточками, которыми судья Кэмпбелл уже успел заслужить себе дурную славу (типа его реплики, что-де тут все собрались не для того, чтобы плотно пообедать). Шла перепалка между обвинителями, защитниками, судьей, а братья между тем держались спокойно и сдержанно. По ходу заседания Джордж просматривал огромную кипу бумаг. Сосредоточенно изучающий документы сквозь очки в черной оправе, он скорее походил на ученого или на учителя, каким он и стал для многих братьев, томившихся в тюрьмах по всему штату.
Окончилось утреннее заседание, и я подошла к столу защиты, надеясь обменяться несколькими словами с адвокатами.
Конвоиры молча наблюдали, как Джордж приблизился к барьеру переговорить со мной. Времени для церемонного знакомства не было, и не было и скованности, обычной для первых встреч. Джордж разговаривал так, как будто мы дружим уже очень давно.
— Анджела, ты получила мое письмо? — спросил он.
— Записку, посланную по домашнему адресу на прошлой неделе?
Я думала, речь идет о коротком письме на бланке тюрьмы, посланном официальным путем, в котором он просил меня обратиться за разрешением на регулярную переписку с ним.
— Нет, я говорю о длинном письме на больших желтых листах. Ты еще не получила его?
— Нет, даже понятия не имею.
— О, черт. Я так надеялся, что ты прочтешь его до нашей встречи.
Очевидно, в этом письме было что-то очень важное. Что бы это могло быть?
— Письмо, возможно, у Н. Ты ее знаешь? — Он говорил быстро, так как наше время уже истекало.
Я покачала головой.
— Она должна быть где-то здесь. Ее нетрудно найти.
Но постарайся обязательно взять у нее письмо до того, как уйдешь отсюда.
— Не беспокойся, Джордж,— заверила я его,— если оно здесь, я отыщу его.
Мне хотелось сказать еще так много. Но наш разговор едва начался, а судебные приставы уже подняли шум, требуя очистить зал суда. Конвоиры из Соледадской тюрьмы нервничали и проявляли все большее нетерпение, ждали приказа от своего старшего разогнать группу людей, столпившихся вокруг братьев. Нехотя мы попрощались.
В тот день я так и не разыскала письма, но мне удалось узнать, кто такая Н. У нее с собой письма не было.
Мы условились, что она переправит его мне в самые ближайшие дни.
Когда я в первый раз увидела Джонатана Джексона, младшего брата Джорджа, он напомнил мне моего младшего брата Реджинальда. Высокий, смуглокожий, с пышной копной волос песочного цвета — так похож на Реджи!
Меня пригласили выступить на ежегодной конференции лос-анджелесского «Комитета защиты «Билля о правах». Организаторы конференции избрали главной темой борьбу в тюрьмах и пригласили присутствовать членов семей всех трех «соледадских братьев». Мать Джорджа, его сестра, Пенни и Джонатан, Инес Уильямс и несколько родных Джона Клатчетта приняли участие в работе секции по положению в тюрьмах и проблемам политических заключенных.
Через какое-то время после слушания 16 мая Джорджия и Пенни Джексоны попросили меня принять участие в собрании Клуба демократической партии в Пасадене, который возглавлял Дон Уилдин — черный общественный деятель, уже давно участвовавший в различных прогрессивных кампаниях. Он хотел поставить на этом собрании вопрос о деле «соледадских братьев», чтобы призвать членов своей организации оказать финансовую и политическую поддержку движению в их защиту. Фанни, студентка Калифорнийского университета Лос-Анджелеса и одна из ведущих активисток «Соледадского комитета», подвезла нас на машине. По окончании собрания мы отвозили Джорджию и Пенни домой, и они по пути пригласили нас к себе на чашку кофе.
Час был поздний, и в доме Джексонов уже спали. Мы вчетвером сидели в столовой, беседуя о собрании, с которого мы только что приехали, и ожидая, пока будет готов кофе, когда в дверях появился в халате Джонатан, протиравший заспанные глаза. Со слабой улыбкой он пробурчал:
«О чем вы здесь шумите? Неужели в этом доме нельзя поспать?» Потом подсел к столу, присоединился к разговору.
На этот раз я впервые смогла поговорить с Джонатаном; раньше мы лишь обменивались с ним короткими приветствиями.
Джордж упоминал в своем письме о нем, расхваливая его способности, писал, что младший брат беззаветно предан ему. Еще он писал, что Джон по своей натуре довольно замкнут, и просил меня привлечь его к участию в собраниях по соледадскому делу, проводившихся в доме Кендры и Франклина. Я решила тут же поговорить с ним о работе нашего комитета.
Но Джонатан хотел говорить только о Джордже. Все его интересы, помыслы были сосредоточены на брате, томившемся в Соледадской тюрьме. В свои 16 лет Джонатан нес бремя, которое не по силам и многим взрослым. Ему было семь лет, когда он в последний раз видел Джорджа по «свободную» сторону тюремных стен. И с того времени он встречался с ним только под надзором вооруженных охранников в тюрьмах Чино, Фолсом, Сан-Квентин, Соледад.
И еще письма. Письма, благодаря которым у них созрела дружба, такие отношения, какие должны были бы окрепнуть в обоюдном общении повсюду — дома, на улице, в спортзале, на бейсбольной площадке. Но их контакты ограничивались тюремными камерами для свиданий да двумя разрешенными, но подцензурными страницами писем. Все в их взаимоотношениях вращалось вокруг одного-единственного — как вызволить Джорджа оттуда, из-за тюремных стен.
Джонатан очень гордился дружбой с братом, тем, что тот считает его зрелым человеком и доверяет ему. Пока мы разговаривали, он принес толстую пачку писем, которые получил из разных тюрем, где сидел его старший брат за последние десять лет. Он хотел, чтоб и мы узнали, что писал ему Джордж о нечеловеческом обращении, которому подвергались он и его соратники.
В массовых движениях он до этого никогда не участвовал, но инстинктивно понимал, что нужно привлечь как можно больше людей к борьбе за освобождение брата. Рассказывая о том, что представляет собой средняя школа в Пасадене, где он заканчивал предпоследний класс, Джон горько жаловался на апатию большинства своих соучеников.
Они, особенно белые ученики, составляющие в школе большинство, не знают даже, зачем ведется борьба, говорил он. Джон показал мне и Фании статью, написанную им для школьной газеты, в которой он излагал фактическую сторону дела «соледадских братьев» и критиковал соучеников за то, что они сторонятся борьбы против расового угнетения.
Статью он написал прекрасную. Подобно Джорджу, он выражал свои мысли четко, сильно и убедительно. Помня, что Джордж просил в своем письме привлечь Джонатана к работе нашего комитета защиты, я сказала ему, что нам очень нужны люди, хорошо владеющие пером, особенно для подготовки печатных материалов. Когда мы с Фанией уходили, я сказала ему, что мы надеемся увидеть его на очередном заседании.
Джон пришел к нам на 50-ю улицу на следующее заседание и после этого редко их пропускал. Он мало выступал, но, когда дело касалось подготовки и распространения материалов, Джон был воплощением преданности делу.
По мере того как росло влияние «Соледадского комитета» и усложнялась, расширялась его работа, я стала проводить много времени с членами семьи Джексонов. Мне часто приходилось выступать вместе с Фрэнсис, Пенни или Джорджией. Этим популяризовалась наша деятельность.
В большинстве случаев Джонатан сопровождал нас. Мы очень сдружились, и я стала относиться к нему не только как к соратнику, но и, в сущности, как к родному брату.
Мы переписывались с Джорджем регулярно и фактически тоже стали людьми близкими. Не только спорили по политическим проблемам, во многом соглашаясь; у нас начали развиваться и чисто личные отношения. В своих письмах он большей частью касался практических вопросов движения — необходимости популяризировать коммунистические идеи среди масс черного населения, содействовать делу освобождения узников, женщин в нашей борьбе и тому подобное. Но Джордж писал также и о себе, о своей прежней жизни, о мечтах и чаяниях, делился своими мыслями о женщинах, чувствами ко мне. «В последнее время я что-то стал много думать о женщинах,— писал он как-то.— Становлюсь ли я сентиментальным, дурно ли это? Не может этого быть. Никогда прежде меня практически не занимала проблема пола...»
Я все больше узнавала о Джордже не только благодаря нашей переписке, но также и по рассказам близких к нему людей: Джона, остальных членов семейства Джексонов, Джона Торна (будучи его защитником, он виделся с ним регулярно) . Чем сильнее крепло мое чувство к Джорджу, тем больше я раскрывалась перед теми, кто знал его, обнажая ту часть моей души, какую обычно не открывала никому, кроме самых близких друзей. В письмах, которые мне удавалось передать ему, я не только отвечала на поставленные им политические вопросы. Я писала ему, что мое чувство к нему стало глубже, чем просто чувство политического долга и ответственности за него самого, ибо теперь мною движет и личная заинтересованность в его судьбе.
Джордж знал о грудах писем от врагов, поступавших на мое имя с требованием выгнать меня из университета.
Ему было известно о многочисленных угрозах расправиться со мной, и он беспокоился за мою безопасность. Джордж знал, что во время всех моих публичных выступлений сестры и братья из клуба Че Гевары — Лумумбы охраняли меня. И все же он считал, что этого недостаточно. На основании собственного, обретенного им опыта он убедился, что человек просто не может все время сохранять бдительность.
Кроме того, сестры и братья из нашего клуба были для него в силу обстоятельств, по существу, людьми абстрактными. Джордж никогда их не видел и знал о них только из моих писем. Он доверял Джонатану больше, чем кому бы то ни было по эту сторону тюремных стен. И вот он написал мне, что хотел бы, чтобы Джонатан был бы при мне как можно чаще и больше. Джонатан также получил записку от брата с просьбой сделать все для моей безопасности, обеспечить мою защиту от расистов и реакционеров — всех, кто захотел бы попытаться физически расправиться со мной.
Когда готовилась к публикации книга Джорджа «Соледадский брат», он попросил меня прочитать рукопись и сделать замечания. Первым моим желанием было прочесть сперва лишь некоторые из писем, вошедших в сборник.
Остальные я хотела оставить на потом. Но вот я стала читать их и не смогла оторваться от рукописи, пока не прочла ее всю, от первой до последней строки. Книга меня потрясла. Поразительное, магнетическое воздействие этих писем заключалось не только в их силе и страстности и даже не только в том, что по ним прослеживался путь развития, пройденный Джорджем за последние пять лет как личности, как политического деятеля. Главное в них — это то, что он так ясно и живо анализировал проблемы жизни и борьбы нашего народа внутри тюремных стен и за их пределами. А в нескольких письмах Джордж удивительно точно и убедительно высказывал суждения, почему мы можем добиться освобождения только благодаря социализму.
На 15 июня в Салинасе назначили рассмотрение одного из самых важных досудебных ходатайств защиты по соледадскому делу. Защитники внесли ходатайство о переносе судебного процесса в другое место. Я выехала в Салинас вместе с Джорджией Джексон, Фрэнсис и Джонатаном.
В двух других машинах разместились Фанни Хотон, моя сестра Фания, Мицуо Такахаши, Джамала и еще несколько человек, представлявших движение в защиту «соледадских братьев» в Лос-Анджелесе.
Мы ожидали ожесточенной схватки сторон в суде, но не предполагали, что судья нагло запретит присутствие подсудимых во время разбирательства. По всей вероятности, салинасские судейские чиновники были напуганы приездом в суд со всех концов штата столь большого числа людей. И тогда судейским постановлением было запрещено присутствие узников в суде.
Когда об этом стало известно, в зале заседаний разразился кромешный ад. Защитники кричали на судью, к ним присоединилась публика. Все мы собрались лишь для того, чтобы добиться решения о переносе места суда — туда, где у подсудимых будет больше гарантий справедливого разбирательства.
В этом заключалась суть требований к судье.
Их высказывали возмущенно, громко, возбужденно. В полной растерянности, судья не знал, как справиться с возмущением в зале. Он выдавил из себя нечто вроде согласия на перенос суда в другое место. Куда бы мы хотели его перенести?
— В Сан-Франциско,— немедленно ответила Фей Стендер, вовсе не думая при этом (о чем она сказала нам позднее), что тот примет ее предложение.
— Пусть так,— сказал судья почти в панике,— постановляю перенести суд в Сан-Франциско.
После этого, официально даже не объявив о закрытии заседания, он встал и удалился в судейскую комнату.
Мы радовались нашему успеху. Как полагали, нам откажут в изменении места суда точно так же, как нам прежде отказывали во всех других ходатайствах. Это была важная победа: судебный процесс в Сан-Франциско станет в гораздо большей степени публичным. Нам не потребуется стольких усилий, чтобы заполнить до отказа зал и мобилизовать демонстрантов для ежедневного пикетирования здания суда.
Воодушевленно трудился «Комитет защиты „соледадских братьев“» в течение июня и июля. Все мы работали не покладая рук, стараясь расширить ряды движения за освобождение Джорджа, Джона и Флита, привлечь к нему всеобщее внимание.
19 июня лос-анджелесский комитет организовал демонстрацию и митинг у здания, в котором располагались департамент исправительных заведений штата и совет по условно-досрочному освобождению. По случайному стечению обстоятельств в тот же день заседал совет попечителей университета, рассматривавший вопрос о моей работе в его стенах. В этом совпадении заключались как благоприятные, так и неблагоприятные обстоятельства. С одной стороны, это означало, что наш митинг получит даже более широкое освещение, чем мы надеялись, ибо все журналисты, которые захотят выяснить мое отношение к решению попечителей, придут волей-неволей на демонстрацию.
Но, с другой стороны, мы боялись, как бы это не погубило эффект нашей манифестации, не заслонило дела «соледадских братьев».
Перед тем как отправиться в то утро к месту демонстрации, я решила, что, как бы ни постановили попечители и сколько бы ни собралось журналистов по этому поводу, я не буду делать никаких заявлений, пока мы не закончим выступления в поддержку «соледадских братьев».
На митинге Масай Хьюитт, «министр просвещения» «Партии черных пантер», говорил от имени заключенных товарищей — Бобби, Эрики, Хью и десятков других. Он подчеркивал, что соледадское дело возникло на общем гребне растущей волны репрессий. Джозеф, бывший узник Соледадской тюрьмы, рассказал по нашей просьбе о том, как он отбывал в ней заключение. Благодаря этому многие смогли понять, как фабриковалось обвинение против «соледадских братьев». Киноактриса Джейн Фонда, которая охотно согласилась принять участие в нашем митинге, обратилась ко всем присутствующим с призывом приступить к сбору средств. Я рассказывала о работе нашего комитета по организации движения за освобождение братьев. Сказала, в частности, и о том, что мало бороться лишь за успех тех или иных индивидуальных дел — нужно расширить фронт выступлений. Ибо за тюремными стенами назревает движение сопротивления, наши сестры и братья нуждаются в поддержке и солидарности. Требования, которые мы намеревались представить управлению по делам взрослых правонарушителей, отражали решимость расширить наше движение; то были требования в защиту всех заключенных.
Я выступала на митинге последней. После его окончания мы построились рядами и перешли через улицу к зданию, где располагались управление по делам взрослых правонарушителей штата Калифорния и совет по условнодосрочному освобождению. Сотни людей заполнили здание, пролеты лестниц, служебные помещения, вплоть до тюремного управления. Предварительно нам отпечатали плакаты с требованием освободить «соледадских братьев», Бобби, Эрику, всех политических заключенных, а также с перечислением других наших требований к департаменту исправительных заведений и управлению по делам взрослых правонарушителей. Плакаты эти расклеивались повсюду в здании.
В демонстрации участвовали черные, чиканос, выходцы из Азии, белые граждане, молодые люди и многие старше тридцати, как и пожилые; были среди нас рабочие, студенты, всякого рода специалисты. Пришли многие из Калифорнийского университета Лос-Анджелеса, в том числе декан философского факультета Дональд Калиш, охотно поддерживавший прогрессивные мероприятия. Меня особенно обрадовало, что среди демонстрантов я увидела двух молодых черных женщин — Конни и Бетти, технических сотрудниц деканата моего факультета. К демонстрации присоединились и те, кто в это время оказался на улице.
Между нами и работниками управления произошла небольшая стычка после того, как мы потребовали встречи с членами совета по освобождению. Попав в окружение сотен скандирующих лозунги демонстрантов, они не знали, что делать, говорили, что членов совета нет в городе, заседают в каком-то другом месте. Вероятно, узнав о наших намерениях провести демонстрацию как раз в день происходящего раз в месяц заседания совета в Лос-Анджелесе, они нарочно перенесли заседание куда-то еще. Но мы не ставили целью дальше обострять конфликт. Наша задача заключалась в том, чтобы довести до сведения совета наши требования.
Вскоре после начала демонстрации несколько журналистов сообщили мне, что попечители закончили заседать и объявили решение: в предстоящем учебном году меня лишают работы в университете. После того как демонстрация успешно завершилась, мы собирались провести пресс-конференцию прямо на тротуаре, перед зданием правительственных учреждений штата. Казалось, средства информации сознательно проводят линию на самое скудное освещение движения в защиту «соледадских братьев», если не сказать — вообще замалчивают его. Но я решительно настроилась не допустить этого сейчас. Поэтому старалась формулировать ответы на вопросы журналистов таким образом, чтобы в каждой фразе обязательно что-нибудь говорилось о взаимосвязи между моим увольнением и репрессиями против «соледадских братьев», других политических заключенных.
Попечителей лишили основания ссылаться на положение университетского устава, запрещающее прием коммунистов на работу, так как оставалось в силе постановление судебной ипстанции, а оно противоречило этому. Более того, нельзя было выдвинуть никаких доказательств, что я плохо справляюсь с обязанностями преподавателя.
Даже специальная закрытая комиссия из числа преподавателей, созданная советом для проверки моей учебной работы, не смогла представить никаких материалов, которыми смогли бы воспользоваться попечители.
Таким образом, у совета попечителей не было иного выхода, кроме как утверждать, что мои политические выступления вне рамок учебного процесса «недостойны звания университетского педагога». Любопытно, что эта формулировка была оглашена как раз в день одного из моих выступлений, в котором я поистине «недостойно» обвинила высшие власти штата, в том числе и самого Рональда Рейгана, в соучастии в репрессиях против всех радикально настроенных политических активистов.
На следующий день в газетах опубликовали мою фотографию, снятую во время пикетирования, вместе с сообщением о моем увольнении. Эта фотография, переданная но международным информационным каналам связи, сообщала людям во всем мире о нашей борьбе; я держала на снимке плакат с надписью «Спасем «соледадских братьев» от судебного линчевания!», а Джонатан нес другой — «Прекратить политические репрессии в тюрьмах!».
Через несколько дней после демонстрации 19 июня в доме Джоан и Бетси Хаммер в Сан-Хосе состоялось заседание общекалифорнийского «Комитета защиты „соледадских братьев“». На повестке дня стоял вопрос о нашей стратегической линии в связи с предстоявшим судебным процессом в Сан-Франциско. Комитет еще не приобрел там нужного влияния, особенно среди черной общины.
Требовалось развернуть более широкую организационную работу в Сан-Франциско и Окленде с тем, чтобы обеспечить массовое участие общественности в мероприятиях, связанных с судом. Мне был задан вопрос, могу ли я провести какое-то время летом в Сан-Франциско, чтобы оказать помощь в этом. Я попросила время, чтобы тщательно обдумать это предложение.
В самом Лос-Анджелесе наш комитет проводил вечера с целью сбора средств. Мы организовали просмотр фильма о войне во Вьетнаме под названием «Год свиньи» и весьма успешный массовый митинг в унитарной церкви на 8-й улице. Одним из самых удачных мероприятий, проведенных «Соледадским комитетом» также в целях сбора средств, стал организованный нами аукцион по продаже произведений искусства. Несколько художников — черных и белых, профессионалов и любителей — предоставили для этого в дар свои работы. Два брата, содержавшие художественный салон в Креншоу, районе Лос-Анджелеса (кстати, оказалось, что они мои знакомые — мы вместе ходили в детский сад в Бирмингеме), с готовностью разрешили нам организовать в их салоне выставку-продажу. Мы наметили много других подобных мероприятий на оставшуюся часть лета и осень.
Наряду с этим требовала внимания и моя учебная, исследовательская работа в университете. При обычных обстоятельствах я бы уже давно закончила диссертацию, теперь же, в разгар борьбы за право преподавать, тем важнее стало завершить ее. Необходимо обязательно поставить точку к концу лета. Такова была моя цель. Помогало то, что в период между июлем и сентябрем я еще продолжала получать аспирантскую стипендию.
Поэтому, хотя о прекращении активной деятельности в «Соледадском комитете» не могло быть и речи, пришлось свести к минимуму участие в политических выступлениях.
Нужно было как-то изменить образ жизни. В квартире, которая использовалась для работы комитета, я попыталась восстановить порядок, переместила ротатор и другое оборудование из кабинета в столовую. Иными словами, решила так организовать свой труд, чтобы посвящать по крайней мере часов восемь в день научным занятиям. Но ближе к лету квартира на 45-й улице все равно стала настоящим политическим центром, штаб-квартирой, по существу — проходным двором. Люди постоянно наведывались узнать о работе комитета. И это радовало, ибо свидетельствовало, что созданное нами движение пользуется поддержкой многих в общине. Малькольма, мужа Таму, освободили из тюрьмы, и он жил с нами; их друг, приехавший из Канады, ночевал на диване. Их малышка Кендра постоянно требовала внимания. Я никак не могла удержаться и не поиграть с ней, стоило ей только появиться в комнате. Дело в конце концов свелось к тому, что серьезно работать над диссертацией я могла только тогда, как все в доме засыпали. Иногда я работала с часа или двух ночи до шести-семи утра. И поскольку мне никак не удавалось отоспаться днем, такой режим выдерживать вскоре стало слишком тяжело.
Убедившись, что мой труд не очень-то продвигается, я решила подыскать недорогую квартирку, где бы можно было укрываться, когда требовалось поработать. В конце концов я нашла такое убежище на 35-й улице — всего в десяти кварталах от своей квартиры. Квартплата здесь составляла всего 75 долларов в месяц, что давало возможность по-прежнему оплачивать, пополам с подругой, старую квартиру. Поскольку телефон в нашей общей квартире трезвонил не умолкая, в любое время дня и ночи, я решила па новом месте отключить его: мне могли звонить только на 45-ю улицу.
Переехать на новое место я могла лишь 1 июля, поэтому на оставшиеся дни я приняла приглашение Джорджии Джексон погостить у них в Пасадене и спокойно там поработать. В течение целого месяца я отвлекалась от своих занятий лишь для одного — для работы в «Соледадском комитете».
В середине июля пришлось ненадолго съездить в Сан-Франциско для выступления по соледадскому делу на собрании активистов различных организаций Сан-Франциско, Беркли и Окленда. В связи с изменением места суда узников перевели из Соледадской в Сан-Квентинскую тюрьму. Джонатан с отцом отправились туда на свидание с Джорджем примерно в те же дни, когда и мне нужно было ехать в Сан-Франциско. Так что мы выехали из Лос-Анджелеса вместе. Собрание состоялось в помещении Национальной гильдии адвокатов. Выступая вместе с Фей Стендер и другими членами «Соледадского комитета» Сан-Франциско, я говорила о важности активизации нашего движения в оставшиеся до начала процесса недели или месяцы. Необходимо было мобилизовать левые силы в Сан-Франциско и прилегающих к нему городах и развернуть активную работу в черной общине. Представитель «Партии черных пантер» заверил, что ее активисты возьмут на себя основную нагрузку по массовой работе среди черных жителей в борьбе за спасение «соледадских братьев».
На собрании присутствовали представители общественной организации, развернувшей успешную работу по обеспечению поддержки в защиту группы активистов движения чиканос, «семерки» из Разы, над которыми шел тогда судебный процесс. Мы договорились о координации действий наших организаций и решили начать новый этап нашей борьбы за освобождение политических заключенных с массового митинга в Сан-Франциско, намеченного на 12 августа. Чарльз Гэрри, адвокат «семерки», с готовностью согласился на этом митинге выступить; я также дала обещание.
Джон Торн, адвокат Джорджа, обратился с ходатайством к сан-францисскому судье предоставить мне статус юридического эксперта Джорджа — примерно тот же, каким я пользовалась по делу Хекимы. А поскольку в тот день, когда обсуждалось это ходатайство, я сама была в городе, мы вместе направились в суд для рассмотрения этой просьбы. На том же этаже, где Джон доказывал необходимость моего участия в защите, шел процесс «семерки».
Я провела какое-то время на этом процессе и высказала свою солидарность с нашими братьями. Потом поговорила с Чарльзом Гэрри о координации работы наших комитетов в поддержку обеих групп политических заключенных.
Пока я находилась в Сан-Франциско, активисты местного «Соледадского комитета» вновь подняли вопрос о том, чтобы я провела здесь определенное время и помогла им в развертывании работы. Совсем недавно я нашла наконец тихую квартиру, где могла всерьез поработать над диссертацией, и испытывала серьезные колебания перед перспективой вновь поломать все планы. Но сан-францисский комитет испытывал большие трудности. Ему, несомненно, мог бы принести пользу опыт, накопленный нами в Лос-Анджелесе. Я сказала, что подумаю и, если даже сама не смогу приехать, постараюсь попросить сделать это кого-нибудь из самых опытных членов нашего комитета.
Я имела в виду свою подругу Таму.
Примерно в начале августа я наконец решила, что смогу провести несколько недель в Сан-Франциско. Сыграло роль во многом и то обстоятельство, что библиотека университета в Беркли имела значительно больше литературы по теме моей диссертации, чем библиотека Калифорнийского университета Лос-Анджелеса, а мне совершенно необходимо было завершить сбор материалов. Вот я и задумала пожить это время в Сан-Франциско, сочетая работу в университете с участием в деятельности «Комитета защиты „соледадских братьев“». В первых числах августа я отправилась в Сан-Франциско подыскать на месте жилье и ознакомиться с тамошней библиотекой...