Если всматриваться вдаль, можно увидеть, как ветер задевает макушки деревьев. Срывает с веток красно-желтые лепестки, забирается в волосы и острыми, холодными лезвиями пронзает насквозь. Приходится щурить глаза и утирать выступившие слезы шагать против ветра с верным помощником в руках не очень просто. Но вполне реально. Поэтому спустя четыре шага слышится щелчок затвора фотоаппарата, а на экране отображается осенний пейзаж.
А больше семидесяти лет назад здесь летали самолеты. Падали бомбы, слышались крики, землю орошала кровь. В кожаную куртку кутаешься не только от холода, но и от странного ощущения смерти и печали. Все эти памятники, братские могилы… Это сейчас здесь спокойно, умиротворенно, лишь ветер свистит в ушах да редкие вскрики птиц.
Чтобы не заболеть, нужно вернуться в машину. Но хочется еще чуть-чуть постоять, впитать в себя это место. Вспомнить рассказы деда и первый раз, когда он показал печатную машинку, чудом уцелевшую. Правда, там не хватает некоторых букв, заедают несколько рычагов и периодически приходится ее разбирать. Но ценна она своей памятью, как и красная книжечка, исписанная, потрепанная.
В голове рассказы деда мешаются со стуком печатной машинки и очереди пулемета…
— Куда! — слышится голос командира. Он быстрым движением руки сгребает за шиворот невысокого юношу и пристально смотрит на лицо мальчишки. Взгляд у него — храбрый, самоуверенный, наглый — смотрит исподлобья. В нем нет ни капли страха, испуга или чего-то подобного. Интерес, решимость и капелька какой-то неправильной отваги и любознательности. — Приказа лезть на рожон не было.
— Но товарищ… — начинает мальчишка, но осекается. Он не знает ни имени, ни звания этого человека. У юноши в руке зажаты лишь красная тонкая книжка и желтый грифельный карандаш, даже форма на нем немного висит. Он смотрит без тени страха, больше с удивлением. — Я просто хотел посмотреть, запечатлеть в памяти.
— Кто такой и откуда? — в лоб спрашивает мужчина, придирчивая осматривая мальчишку. Форма явно не его, выправка не солдатская и взгляд слишком наглый и в какой-то мере наивный. Командир усмехается, но руку не разжимает: мало ли, сбежать удумает. — И что на фронте забыл, малец?
— Я с Вязьмы, детдомовский. Хочу записывать все, что происходит, быть в гуще всего. Если повезет, раздобуду фотоаппарат и тогда стану настоящим корреспондентом! — тараторит юноша с горящими глазами. Он давно хотел оказаться хоть где-нибудь, а не в скучном и однообразном детском доме. Его манила эта пугающая неизвестность. — Товарищ… командир, ну отпустите, пожалуйста. Я под ногами путаться не буду. Если что, и помочь могу!
Командир на мгновение задумывается: с одной стороны, парнишке не дашь больше шестнадцати, а то и пятнадцати, оружие ему не положено, да и мешаться будет. А другой стороны он может записывать все самое важное, в том числе и мелкие бумаги, которые обычно имеют раздражающий характер. Мужчина прикинул все за и против и все же решил оставить этого мальчугана.
— Ладно, оставайся, но только чтобы на глаза мне попадался, когда зову! И оружие брать только в самом крайнем случае. Понял?!
— Так точно! — отдает честь юноша и спешит скрыться с глаз. Командир по-доброму хмыкает и смотрит ему в спину: из него выйдет толк, если голову на плечах будет держать. Мужчина смотрит на осеннее небо и отмечает, что сегодня оно удивительно красиво. Но ненадолго.
Юноша весело смеется, смахивает с глаз выступившие слезы. Он отлично вписался в эту солдатскую среду и за несколько часов уже стал своим, как будто был здесь всегда. Мальчишка иногда что-то мелко чиркает своим карандашом о желтоватую бумагу в красной книжке, а после прячем ее за пазуху, около самого сердца. Ему даже не совсем верится, что он на войне.
Но в реальность возвращают крики, вой, выстрелы. Все вскакивают со своих мест, вместе с ними и юноша. Он оглядывается, пытается понять, что происходит, но только видит какую-то суету, а взгляд хватается за командира, у которого на лице отображается мысленный процесс. И совсем чуть-чуть страх.
— Хватайте все, что есть и вперед! Ни шагу назад! — крик командира разносится по всей округе. В ответ ему вторят тысячи голосов, топот ног. Но вот внутри у юноши странное чувство холода, который сковывает изнутри, образуя непонятный, необъяснимый комок. Страх липнет к коже, но руки сами тянутся к необходимому сейчас оружию. Все происходит слишком быстро, спонтанно и тело действует больше инстинктивно, а разум совершенно не хочет понимать происходящее.
Руки мелко дрожат, а вместе с ними и несчастный, тысячу раз проклятый автомат. Но ноги несут сами, тело двигается по инерции вперед, поддавшись стадному чувству и панике. Все звуки — очередь автоматов, топот ног, крики — сливаются в один протяжный гул, длинный и протяжный. Страх сковывает тело, не дает вздохнуть и разжать глаза. Хочется оказаться где-нибудь далеко, не здесь, не среди солдат. Не на войне, куда сунулся по своей же глупости.
Ноги путаются в сапогах не по размеру и длинных штанах. Поэтому от падения в холодную, грязную землю из рук падает оружие. Из горла вырывается жалобный стон, уши закладывается, а сознание медленно расплывается, как и картинка перед глазами. Еще чуть-чуть, и темная бездна встретит его с удушающими объятьями. Даже топтание по его тонкому юношескому телу не так страшно, как эти тянущиеся длинные руки.
«Не хочу умирать, — проносится в его голове в последний раз. — Не хочу…»
— Где… Где я?
— В госпитале, дорогой, в госпитале.
— Там… Ребята…
— Уложили их всех. Ты один выжил…
Смерть медленно, но все-таки убрала от него свои длинные руки.
Дед всегда говорил, что прошел войну с красной книжкой, грифельным карандашом и потрепанным фотоаппаратом в руках. Страх забывал, когда приходилось ложиться под танки, нестись под очередью пулемета ради сказанной фразы, ради мгновения. Но держать автомат в своих руках пришлось лишь один раз, той страшной осенью. Его первый и последний страх отложился в строках и нервом тике.
И сейчас, стоя на этой пропитанной кровью земле, голову посещает всего один вопрос: «А смог бы я также влезть в самое пекло?».