Жить — значит переставлять ноги: шаг, другой, третий...
Апрель, обманчиво теплый и солнечный, звал подставить лицо ветру, вдохнуть полной грудью. Сын вывел мотоцикл и помчался по трассе — прогулять зверюгу после зимней спячки. В низине дорога была размыта талой водой — вода, лед, грязь – он резко затормозил, мотоцикл пошел юзом и вылетел на обочину. Сын успел сбросить скорость, но все равно приложило, как надо. У мотоцикла покорежило бензобак, бензин выплеснулся и залил все вокруг. Сын остался невредим, отделался синяками и шишками, но перепугался не на шутку. Выбравшись из-под мотоцикла, весь в грязи и бензине, сел тут же рядом на бордюр отдышаться. Трясущимися руками достал сигареты, чиркнул зажигалкой…
Он не помнил, как горел. Проезжающие мимо водители прибежали на помощь, тушили куртками и брезентом, забросали землей, вызвали скорую. Его привезли в больницу с болевым шоком и глубокими ожогами. Он выжил, но балансировал на грани. Операции по трансплантации кожи, перевязки, когда кажется, будто вместе с бинтами снимают мясо до самых костей. Капельницы, уколы, переливания, трахеостома, мониторы, провода, катетеры… Запах незаживающей плоти, лекарств и бесконечная боль, скрывающаяся ненадолго в зыбкую мглу обезболивающих и накатывающая вновь — неумолимая и вечно голодная. Каждый день, месяц за месяцем.
Сын не боялся своей смерти. Давно не боялся, еще с тех пор, когда сильно заболел и чуть не умер отец. Помнил, как, ослепнув от ужаса, бежал за каталкой, на которой отца везли из послеоперационной палаты в реанимацию, а потом обнимал рыдающую мать и звал ее сквозь туман, которым заволокло весь мир. Он пытался представить, каково это будет, если отец умрет, и вдруг понял, что нельзя плакать. С отцом происходило такое, что смерть стала бы ему облегчением. И плакать об этом было стыдно. Умирать не страшно — жить в боли страшнее.
— Мы сделали все, что могли. — Врач снял очки и устало потер глаза. — Почти все тело укрыто пересаженной кожей, но она плохо приживается, отходит, лопается. Она очень тонкая, понимаете? И никак не уплотняется…
— А почему так? — Теребя тесемки халата, отец напряженно всматривался в его лицо, надеясь прочитать то, что не произносилось вслух.
— Организм в длительном стрессе. Ресурс восстановления, к сожалению, не бесконечен.
— А что делать? Что-то ведь можно сделать, доктор? Ну витамины какие-то, я не знаю… стимуляторы…
— Все даем. Витамины, стимуляторы, гормоны...
— Не помогают? А другие есть?
Врач покачал головой.
— Он у вас герой. С такими повреждениями не выживают, умирают в первые две недели. А он молодой, крепкий, уже полгода держится. Но вы поймите, всему есть предел. Дальше мы бессильны — организм выработал ресурс жизнеспособности.
— Сколько… — голос отца осел, но он взял себя в руки, — ему осталось?
— Загадывать не берусь. Возможно, не больше месяца.
Отец вошел в палату, стараясь выглядеть бодро и жизнерадостно, вынул из пакета контейнер с протертым супом, бутылку с компотом.
— Привет. Как ты?
Сын, не моргая, смотрел в потолок.
— Стабильно тяжелый. Без изменений. — Свистящий хриплый шепот с трудом проходил сквозь зарубцованные связки.
— Обедать будем? Теплое еще.
— Не хочу.
— Уже обедал?
— Нет, опять ничего не ест с самого утра, — подала голос пожилая санитарка, занося в палату стопу чистых простыней. — Да, ябедничаю папе, что ты ничего не ешь. Носят тебе и из столовой, и из дома, и все на выброс.
Сын проследил за ней глазами, страдальчески сморщился.
— Опять менять?
— Да, мой хороший, мыться, перевязываться и менять постель. Все как положено.
Сын скрипнул зубами, на глазах выступили слезы. Смена простыни на мягкой, теплой урчащей и переливающейся кровати была для него бессмысленным и беспощадным средневековым истязанием. Отец налил суп, подвинул стул, примостил тарелку на тумбе с мониторами.
— Давай, покормлю тебя.
— Не хочу. Отстань.
— Ну пару ложек? Очень вкусно. Мама старалась, готовила.
— Нет.
— А музыку включить? Или фильм? А потом кроссворд погадаем, я новые принес, смотри, — отец вытащил из пакета брошюры кроссвордов и сканвордов.
— Не надо. Не хочу.
— Не будешь есть – умрешь, — тихо сказал отец.
— Я и так умру.
— С чего ты взял?
— Мне больно, пап. Я больше не могу. Все.
Тихо жужжала и переливалась кровать, мерно попискивал монитор, привычно шумел антисептический кондиционер. Лампочка на потолке потрескивала и дрожала.
— Успеешь еще умереть, это недолго. Я… — отец быстро вытер ладонью глаза, — удочки настроил, блесны новые… жду, когда поправишься — на окуня пойдем.
Сын закрыл глаза… вроде только на минуту, а открыл — свет уже был притушен. Стопа чистых простыней лежала на стуле в изножье кровати. Отца не было, видно, ушел домой.
Сын вспомнил и заново прокрутил в голове их разговор. Вспомнил ночь, когда отец чуть не умер в больнице — вспомнил себя, как лежал, вытянувшись в струнку на жесткой, пахнущей тошнотворной дезинфекцией больничной кровати в палате, где им разрешили остаться, и слушал, как мать тихо воет в пустом коридоре. Смотрел в темный потолок и боялся пошевелиться, будто держал небо, землю и всю вселенную, и, если бы дал слабину, все бы рухнуло. И уже смирившись с болезнью и смертью, отчаянно хотел, чтобы отец жил. Потому что он не может умереть. Не может и все.
Вспомнил, как приходил к нему после череды сложных операций, и какой он был жуткий – худой, прозрачно-желтый, с огромными глазами на исхудавшем лице, как, коротко обняв его, сына, он улыбался с усилием и спрашивал:
— А удочки-то у тебя готовы? Крючки, блесны, грузила? Скоро выйду, и пойдем с тобой на рыбалку. На окуня! Червей сможешь быстро накопать? — Сын кивал, сглатывая тугой ком в горле. — Ну и добре. — И быстро гнал его от себя — не место ребенку там, где беда и болезнь. Жалел.
Он не просто выжил, он выздоровел и восстановился. И они ходили на рыбалку. Он говорил, что живет вторую жизнь, которая дана ему в долг. И этот долг непременно нужно вернуть. Сын все допытывался – кому, но отец лишь улыбался и пожимал плечами – жизнь покажет, а пока нужно быть здоровым, сильным и радоваться каждому дню.
Вот так… А он, сын, простыни боится менять.
В палату вошла дежурная медсестра, поставила градусник, проверила капельницу.
— Оксана…
— Что? Пить?
— Нет. Хотя да. Нет, потом. Набери отца, пожалуйста.
— Поздно уже. Завтра наберем.
— Нет, сейчас нужно.
— Он к тебе каждый день ходит. Пожилой ведь уже человек. Полдвенадцатого ночи. Имей совесть, а? — но по глазам его поняла, что спорить бесполезно. — Ладно…
Вынула телефон из ящика тумбочки, выбрала нужный контакт, дождалась сигнала и приложил трубку к уху сына.
— Папа, это я… Не разбудил? Пап, ты это… ты без меня на рыбалку не ходи. Я скоро выпишусь, вместе пойдем. Пап, ты слышишь? Я обещаю.