Эта картина (точнее — серия картин, выдержанных в единой стилистике) просто чудесна. Какое богатство эффектов световоздушной среды, какое изобилие теней и бликов, какой приятный глазу спектр тёплых, золотистых оттенков! Всё в этой композиции оправдывает имя жанра: stilleven, то есть: «тихая жизнь».
Каждый, даже самый небольшой объект, обрёл здесь собственную «судьбу». Играет собственную роль в этой тихой, размеренной пьесе. Отчётливо варьируясь по весу, хрупкости и долговечности; степени поглощения и отражения света; группируясь (или же напротив — дистанцируясь) от иных «участников» этого спектакля вещей, он проявляет нечто вроде темперамента. Демонстрирует свою значимость, корреляцию или даже конфликт со смыслами и настроениями иных объектов и явлений на полотне.
Картину отличает умное, тонкое, изысканное построение хрупких «диагональных» связей между разнесенными в пространстве доминантами. Дерзкая «прогулка» кисти по кромке двух очень разных по сути жанров-классического натюрморта, призванного развлекать, и аллегорической сценки vanitas, зовущей зрителя присоединиться к философствованию мастера о бренности бытия — приводит к парадоксальному эффекту.
Вы, уважаемый зритель, наверняка с удовольствием полюбуйтесь этой композицией. Отметите про себя мастерство художника, похвалите умение живописца оставаться в рамках фигуративной эстетики при одновременно имеющей место быть изящной размытости контуров — и отправитесь к следующей картине. Ибо «Натюрморт» и две её «родные сестры», написанные тем же художником и являющиеся по сути экспериментальными «вариациями на тему» — совсем не те картины, чьи репродукции Вы захотите повесить в своей спальне. В гостиной, в прихожей, в загородном домике — ещё возможно. Но уж точно не там, где проводите бо́льшую часть свободного времени.
Почему так? Да потому что Христофер Паудисс, этот истинный мастер поэтического реализма*, создал высокоэстетичное, но полностью антикомфортное произведение. Просто посмотрите на это пустое и безжизненное пространство стены бедняцкой кухни. Мало того, что она разделяет своим холодным монохромом ключевых «героев» полотна, ослабляя «химию» их эмоционального взаимодействия; она ещё и де-факто является главной цветовой и геометрической доминантой полотна. И квадрат Малевича мне на заставку рабочего стола, если блистательный Христофер Паудисс сделал это не нарочно!
Этот великий профессионал, матерый психолог и признанный виртуоз библейских сюжетов просто не мог не понимать, ЧТО именно творит с эмоциональным фоном произведения, размещая его ключевые объекты под такими вот «пляшущими» углами. Заставляя соседствовать очень разные по форме, цвету, объему и назначению предметы. Упрямо отказываясь подчиняться любимому тогдашними мастерами правилу золотого сечения, да и любым иным классическим построениям.
А эти густые тени в левом углу картины и непроглядный мрак под столом? Да это же чистой воды эстетическая провокация! Умышленное сужение перспективы, имеющее целью вывести зрителя из зоны комфорта и предопределить метания взглядов аудитории по лишенному глубины живописному пространству. А если нет дистанции между планами композиции — даже приятные теплые тона картины начинают восприниматься двойственно, давать нашему подсознанию ложные намеки, сбивать с толку и так далее.
Получается прелюбопытнейший «анамнез», дорогой читатель! С точки зрения технического мастерства, внимания к деталям и оригинального построения композиции, данное полотно (равно как и две иные его версии, построенные по тем же принципам) однозначно проходит сквозь наши с Вами эстетические «фильтры». С позиции же общего восприятия, с учётом откровенно бедняцкого антуража, явного жизненного неблагополучия хозяев изображённого помещения и прочих мелких намеков на житейскую неустроенность, — имеем перед глазами не столько натюрморт, сколько аллегорию на образ жизни нижних слоев городского сообщества современной мастеру эпохи. Требующую определенных усилий попытку увидеть прекрасное в будничном, достаточное — в минималистичном, интересное — в обыденном. Ещё не критику, но уже не бездумное следование канонам модного жанра. Ещё не социальное заявление, но уже некую легкую рефлексию человека, которому не чуждо понимание социо-культурных процессов. Имеем явные «голландские» мотивы посреди немецкой живописной традиции. Любуемся красотой «дискомфортной» картины, и от этого получаем еще более насыщенное эмоциональное послевкусие, когда оставляем её позади.
* В данном случае: применяем терминологию французского кино 20 столетия к живописным полотнам 17 века для большей наглядности.
Автор: Лёля Городная