Из воспоминаний Ивана Романовича Тимченко-Рубан
Путь наш из Петербурга, где мы жили у родственницы Василия Никитича Висленева, вдовы генерал-майора (Ивана Матвеевича Бегичева) Екатерины Николаевны Бегичевой (ур. Вындомской), в Малороссию, к нашей матери, лежал через знаменитое село графа Аракчеева - Грузино.
Здесь, как и везде при следовании на долгих, мы остановились на постоялом дворе, чтобы пообедать и накормить лошадей. Хозяйка двора, женщина молодая, стройная, красивая, высокого роста, видя, что Мина Иванович (приставленный к нам дядькой и находивший при нас неотлучно) заказывает для нас обед более изысканный, против обыкновенного приготовлявшегося у них для проезжающих, полюбопытствовала узнать кто мы, откуда и куда едем.
Брат Степан (13 лет, Ивану Романовичу на время рассказа исполнилось 9 лет) рассказал ей истории странствования нашего по белому свету со всеми подробностями. Дня через три мы достигли деревни Висленева (Любытино), крайне удивив его дочерей Наталью и Ксению неожиданностью приезда.
Помню как мы с братом сошлись с ними в наш первый приезд к ним. Наше сближение началось с постоянных прогулок в обширном парке, непосредственно прилегавшем к прекрасному саду, обсаженному красиво обстриженными липами. Парк был обворожительный! Столетние сосны наполняли воздух смолистым ароматом; как-то особенно легко дышалось в нем. Лес изобиловал грибами и ягодами всевозможных сортов, и их сбор составлял цель наших прогулок.
Довольно глубокая речка с прозрачною как хрусталь водою разделяла парк пополам. Эта речка памятна мне по одной проказе, наделавшей переполох во всем доме. Однажды, забравшись в парк, я увидел на ее берегу привязанный челнок. Ну как удержаться от соблазна и не прокатиться? В минуту челнок был отвязан и я в нем.
Услужливое течение несет меня вниз; я торжествую. Вот речка расширяется, превращается как бы в озеро. Обилие воды еще более радует меня, еще более я чувствую себя героем. Я попал в мельничную запруду и несет меня прямо под мельничные колеса. Мне и горя мало: опасности не сознаю. Вдруг слышу крики: Спасайте! спасайте! Кого? Зачем?
Смотрю, вся дворня на ногах и сам Висленев бежит к мельнице. Выбежали и мельники; торопливо притянули крючьями челнок, выхватили меня и на руках принесли к Висленеву. Досталось же мне от почтенного старика! Всякий день за обедом и ужином я должен был выслушивать его вопросы: "Хорошо кататься в челноке? Не хочешь ли еще попробовать?"
Как ни неприятны были мне эти вопросы, все же перенести их было легче, нежели быть оставленным дома в день рождения Василия Никитича, когда все выбрались кататься по реке Мсте в большом катере, с музыкою и песенниками, присланными княгиней Голицыной.
Наступил декабрь; приехал Василий Никитич Висленев из Петербурга. День нашего выезда в Малороссию был назначен на 16-е число. Последние дни в поместье у Василия Никитича проводили мы как-то невесело, с сознанием неопределенности нашей дальнейшей судьбы.
Вдруг, вечером 15-го числа, в страшную метель, со стороны мельницы, мимо которой пролегала большая дорога, послышался колокольчик. Звонок слышится все ближе и ближе, и к дому подкатывает курьер в крытых санях.
Курьера провели прямо в кабинет к Висленеву; там он отдал последнему запечатанный пакета, произнеся: - От графа Алексея Андреевича Аракчеева!
Страшно побледнев, старик протянул было ему дрожащую руку, но, не успев взять пакета, повалился без чувств. Изумленный курьер, как стоял, так и остался, не трогаясь даже с места, чтобы позвать кого-нибудь. К счастью, двери кабинета не были прикрыты, и Мина Иванович, бывший в коридоре, первый поднял тревогу.
Испуганные барышни бросились вместе с нами в кабинет, и скоро, общими усилиями, старик был поставлен на ноги. Бумага за подписью графа Аракчеева была такого содержания: "Немедленно с сим курьером отправить ко мне двух малолетних Тимченко-Рубанов прислать и документы на них, буде таковые имеются".
Через час все уже было готово к нашему отъезду. Благословляя нас, старик расплакался, разрыдались и мы, целуя руки нашего благодетеля.
Сели в кибитку и с места помчались во весь дух. Ночь пролетела незаметно. Утром попросили у курьера позволения напиться чаю: не тут-то было! Так же любезно поступил он с нами и в обеденную пору. К вечеру мы приехали в Грузино, страшно голодные. Нас поместили в ближайшем ко дворцу флигеле. Следующей день, должно быть, был воскресный, так как тотчас после чая, нас повели в дворцовую церковь.
По окончании богослужения, мы были приведены в приемный зал. Сюда к нам вышла знаменитая Анастасия Фёдоровна и, обласкав нас, объявила, что до приезда графа мы можем оставаться в том же флигеле, а к обеду нас будут звать во дворец.
Накануне праздника Рождества Христова, приехал и сам граф. Анастасия Федоровна представила ему нас. Он поцеловал нас обоих в лоб, спросил, у кого и зачем мы были в Петербурге, но подробностями, как и зачем мы попали в Новгородскую губернию, граф не интересовался.
Потом, обратясь к артиллерии полковнику Куприянову, граф поздравил его с новыми племянниками и предложил поместиться с нами в отведенном уже нам флигеле. Граф приказал, чтобы его архитектор занимался с нами чтением, чистописанием, арифметикой и рисованием и, отпуская нас, присовокупил, чтобы к обеду мы ежедневно присылались к нему.
Почти весь 1823 год мы провели у графа Алексея Андреевича, сначала в Грузине, а потом в Петербурге. В Грузине мы довольно часто гуляли, в Петербурге же, кроме сада и двора при доме графа, на углу Кирочной и Литейной улиц, нас никуда не выпускали. Поэтому жизнь в Грузине нам была несравненно более по сердцу.
Дворец графа, конечно, был самым выдающимся зданием. С задней стороны дворца находился сад с оранжереями, парниками и затейливыми беседками. Одна из последних считалась опасной, вследствие отражения из нее эхо прямо в кабинет графа. Со стороны переднего фасада дворца, у подъезда, была чистенькая, усыпанная желтым песком, площадка, впереди которой, против парадного крыльца, красовалась широкая липовая аллея.
Эта аллея шла посреди широчайшей улицы, застроенной различными флигелями. В конце аллеи стоял храм, собор Андрея Первозванного, и рядом с ним павильон, в котором помещалась статуя того же святого во весь рост. За собором находился штаб военных поселений и принадлежащие к нему постройки. Площадь, усыпанная желтым песком, содержалась замечательно чисто: если кому-либо из служащих случалось пройти по ней, то следы от его ног немедленно заметались сторожами. Посторонним запрещалось ходить по этому плацу.
Собор Андрея Первозванного удивлял меня своими массивными размерами, но особой красоты по наружной своей архитектуре не представлял. Так, по крайней мере, казалось мне. Внутренней отделки, положительно, не припомню. Осталось только в памяти, что при входе в него через северную дверь, на стене, по левую от входа руку, были повешен портрет во весь рост государя императора Александра Павловича, у ног которого стояли гроб, заготовленный графом для своих бренных останков. На крышке гроба стояла надпись: "Прах мой у ног твоих", а на боковой наружной части гроба: "Без лести предан" (спасибо за подсказку @Елена Светина)
Любимой нашей прогулкой была дорога, ведущая к пристани на реке Волхове. Здесь стояли и сновали суда разной величины и конструкции. Между ними красовались два небольших хорошеньких фрегата, предназначавшихся для разъездов самого графа. По углам на фрегатах, подняты были или спущены флаги, почему едущие через Грузино могли узнавать дома ли граф, или в отсутствии.
Пристань обозначалась двумя башнями, построенными на берегу со стороны Грузина. Одна из башен служила кордегардий для караула, в другой была контора для расчётов с хозяевами, прибывшими в Грузино с разными продуктами.
Во время нашего пребывания в Грузине, граф был осчастливлен посещением императора Александра Павловича. В другое время в Грузино приезжали великие князья Николай и Михаил Павловичи, с докладами: первый по инженерной части, а второй по артиллерийской. Несколько позже приезжал цесаревич Константин Павлович, но, недовольный долгими ожиданием приема, чему, как говорили, очень часто подвергались его младшие братья, выбранил графа и уехал, не видевши его.
В конце октября, нас с братом перевезли в Петербург, прямо в дом графа Аракчеева. Почти два месяца проболтались мы здесь, ровно ничего не делая. Самого графа в Петербурге не было: он приехал около 20-го декабря, а 23-го по записке графа к директору Императорского военно-сиротского дома генерал-майору Арсеньеву (Никита Васильевич), нас приняли в это заведение. В напутствие нам граф сказал:
- Я помещаю вас в лучшее и любимое заведение, основанное по моему проекту блаженной памяти императором Павлом Петровичем и, ежели вы будете учиться и вести себя хорошо, я не забуду вас.
Таким образом, мы были пристроены окончательно.
О личности графа Алексея Андреевича я, конечно, немало знаю, читая почти все, что только писали о нем в разное время; но, живя в Грузине, нам, детям, не приходило даже в голову изучать характер этого замечательного государственного деятеля. Все что я намерен сказать о нем, заимствовано из одних лишь рассказов, случайно нами слышанных в Грузине. Хорошо же они сохранились в моей памяти потому, что и в более позднее время вспоминали мы их с братом.
Деятельность Аракчеева, по словам всех его окружавших, была изумительная. Все в один голос повторяли, что не знают, когда он и спит. Он ложился спать около 11-ти часов, а уже в два часа ночи посещал и штаб военных поселений и чертежную, где в это время кипела работа. Дежурные при нем адъютанты должны были быть на ногах целые сутки, в полной форме. Они то и дело рассылались с его поручениями.
Не лишним считаю сказать несколько слов и о сожительнице графа, Анастасии Федоровне Минкиной, которую граф называл своей Настей. Это была весьма видная, красивая и умная женщина. Происхождения ее не знаю; говорили, впрочем, что она была простая крестьянка графа, поступившая к нему вскоре после похорон его жены.
Одевалась она всегда чрезвычайно парадно: бархат, кружева, бриллианты составляли ее обыкновенный наряд. Своею угодливостью и предупредительностью она снискала себе безграничную любовь графа и его доверие. Все дворцовое хозяйство в Грузине было на ее руках; всем распоряжалась она бесконтрольно.
Устроив себе тайную полицию из женщин, она отлично знала, что делается в каждом уголке Новгородского поселения, хотя сама почти всегда сидела дома. Эти свои сведения, когда находила нужным, она сообщала графу, но не иначе, как при гаданиях на картах. Убедясь неоднократно в справедливости этих гаданий, граф пристрастился к ним и никогда не выезжал из дому, не испросив на это соизволения своего домашнего оракула, своего ангела хранителя, как называл он Анастасию Федоровну.
Дворовые люди ненавидели сожительницу графа и трепетали перед ней. Они называли ее колдуньей и это название особенно упрочилось за ней, после ее предсказания о заряженном ружье у одного из рядовых того батальона, который граф намерен был смотреть. Все были изумлены, когда во время смотра, обходя первую шеренгу, граф неожиданно остановился у второго с левого фланга солдата и, после приказания взять наизготовку и выстрелить в поле, выстрел действительно последовал. Виновный тут же сознался в намерении убить графа.
Быть может, женской полиции и мы обязаны нашим определением в корпус. Что мудрёного, что хозяйка постоялого двора, на котором мы останавливались при нашем проезде из Петербурга через Грузино, могла передать Анастасии Фёдоровне, каких гостей принимала у себя?
Прощаясь с нами в 1826 году, граф выразил желание, что бы мы, по окончании курса, заехали к нему в Грузино. К сожалению, ни я, ни мой брат не могли этого сделать и только письменно благодарили его за оказанное нам покровительство. Граф прислал ответы через директора корпуса Клингенберга. К ответу на письмо брата были приложены двести рублей, принадлежавшие нам и оставленные в Грузине. Удивительно, как граф не забыл об этих деньгах.
Граф Аракчеев скончался в 1834 году. Это событие сообщил нам в Полоцке бывший командир нашего 2-го армейского корпуса, генерал от кавалерии барон Крейц (Киприан Антонович), когда, по случаю первого дня Пасхи, все военнослужащие собрались к нему с поздравлениями.
- Теперь, - добавил барон, - уже я стал первым по времени производства в генералы русской армии.
Мир праху твоему, благодетель, граф Алексей Андреевич! Чтобы не говорили и не писали о тебе, я, лично, все-таки сохраняю и сохраню по гроб свой память о тебе, как об истинном моем благодетеле!
Императорский военно-сиротский дом основан Павлом I-м, в 1798 году, с целью приюта и воспитания в нем детей убитых и раненых на поле сражений воинов. По высочайше утвержденному для этого заведения штату, оно должно было состоять из 200 воспитанников и 50 воспитанниц благородного происхождения, переведенных из Гатчинского военного училища, учреждённого в 1795 году, когда Павел Петрович был еще наследником престола, и 800 сыновей и 50 дочерей солдатских; при нем же была учреждена и богадельня на 300 инвалидов.
Граф Воронцов (Михаил Илларионович) подарил для заведения громадный дом с обширным пустым местом в Петербурге, на Фонтанке, у Обухова моста. Не смотря на свою величину, дом оказался тесным, и его пришлось расширить пристройкой трех новых корпусов. Воспитанники из дворянских детей выпускались в офицеры во все роды войск, лучшие в гвардию. Солдатские дети поступали писарями во все военные управлении
Весьма долго в стенах заведения жило предание о том, до какой степени император Павел Петрович и императрица Мария Фёдоровна любили свое детище. Не было и недели, чтобы питомцы заведения не видели своих августейших покровителей. Императрица никогда не приезжала без целого транспорта корзин, наполненных конфектами и другими лакомствами, которые она собственноручно раздавала и мальчикам и девочкам.
Император, в сравнении с его отношением к другим заведениям, были даже пристрастен к Дому. Это пристрастие весьма рельефно выражалось по отношению к выпускным воспитанникам: сверх обмундирования, им выдавалось еще денежное пособие из какого-то собственно для этого существующего капитала. Для производимых же в полки гвардейской кавалерии государь дарил верховых лошадей из собственной конюшни.
В начале царствования Александра Павловича, заведение было переформировано: солдатские дети были выведены, а число дворянских питомцев увеличено: воспитанников до 400, а воспитанниц до 200.
Воспитанники помещались в среднем этаже корпусов здания, воспитанницы в верхнем. Церковь, классы и столовая, разделенная аркой на две части, были общие. В церкви воспитанницы стояли впереди по обе стороны среднего прохода, а воспитанники сзади их. Певчие набирались из воспитанников и воспитанниц и помещались на хорах против алтаря при одном дежурном офицере и одной классной даме.
В классах девицы со своими дамами сидели на передних скамейках, мальчики с офицерами на задних. Порядок, как говорили, соблюдался весьма чинно.
Так продолжалось до 1811 года, когда девицы были переведены в особое здание близ Калинкина моста, а самое их заведение получило название Императорского военно-сиротского института. Тринадцатилетнее существование под одной кровлей сроднило детей одного заведения.
Институтки, по преданию, очень долго после их отделения называли нас "братцами". Презабавно было видеть, как эти девочки, когда батальон кадет проходил мимо них в лагерь или возвращался из него, посылали воздушные поцелуи и кричали: братцы, милые, душечки и т. д.
При определении нас в Императорский военно-сиротский дом, в нем было две роты по 250 человек в каждой. Из них в каждой роте 150 строевых и 100 малолетних. Обоих нас зачислили во 2-ю роту: брата в строевые, меня в малолетнюю. Переход в строевые считался каким-то особенным торжеством. Выскочить из курточки и нарядиться в мундир составляло любимую мечту малолетних.
Классов было 12: 4 верхних, 4 средних и 4 нижних. В верхних и нижних было по одному отделению, в средних по два. Выпуски производились: из 1-го верхнего в гвардию, свиту его величества (ныне генеральный штаб), артиллерию и саперы; из 3-го и 4-го в армейские полки.
Из 4-го верхнего класса выпускались совершенно отпетые. Надобно сказать, что наши воспитанники этого класса, подобно "седьмовцам" других кадетских корпусов, слыли в заведении под именем "старых кадет".
Тип "старого кадета" выражался в манере ходить вперевалку, со сжатыми кулаками, при готовности сбить с ног всякого попавшегося на пути, говорить басом, ни кому не спускать, есть за троих, до обжорства, фалды на мундире носить узенькие, наподобие ласточкиного хвоста и непременно самому их переделывать; в случае, если спросит учитель, отвечать, не трогаясь с места: - Ставьте нуль, - ничего не знаю! при телесных наказаниях по-спартански молчать, не позволяя себе даже тяжёлого вздоха, дабы возбудить за это похвалу от подобных же субъектов.
Были и такие личности, которые, за ничтожное вознаграждение, за какие-нибудь три-четыре казенных пирога, соглашались подвергнуть себя наказанию розгами, вместо приговоренных к этому наказанию.
Незнание ротными командирами фамилий своих кадет вполне благоприятствовало подобным сделкам. Для них достаточно было знать число подвергаемых наказанию, лишь бы оно соответствовало списку, препровожденному инспектором.
Сильно развитое чувство ложного стыда у старых кадет особенно бросалось в глаза. Отлично помню эпизод с кадетом Ф-м: как-то ему сказали, что к нему пришла мать; он вышел в коридор (приемной комнаты тогда еще не было), где было много других воспитанников. Заметив, что мать плохо одета, Ф-в спросил:
- Что тебе надо?
- Я тебе, сыночек, петушка принесла, - и, раскрыв свой поношенный салоп, показала Ф-ву петуха.
- Что ты, старуха, срамишь меня? убирайся!
Затем, обратясь к бывшими тут кадетами, он не постыдился сказать, что к нему приходила вовсе не мать, а сумасшедшая дура, ее служанка.
Старые кадеты, не смотря на свою отпетость, были всегда, по крайней мере в мое время, чрезвычайно почтительны и даже любезны по отношении к воспитанникам, отличавшимся хорошим учением и поведением. Любопытный факт! Интересно знать: можно ли и как объяснить это явление?
"Старых кадет" производили в армейские прапорщики по выбору. Этот процесс назывался "назначением к выпуску". Процедура приготовления "старых кадет" к этому дню не лишена интереса: многие из них, хотя и были весьма солидных лет (18 лет+), выглядели моложаво, и вот, чтобы не остаться от выпуска и казаться действительно стариками, еще с вечера перед днем назначения, они запасались мундирами с более рослых и плечистых, одеваясь в них, подкладывали под грудь чуть не целые подушки, а лица смазывали сажей со свечным салом из ночников.
Такая гримировка почти всегда удавалась, так как начальство всегда было радо отделаться от подобных экземпляров. Сколько помню, безобразия эти продолжались из года в год до вступления в должность главного директора кадетских корпусов, генерал-адъютанта Николая Ивановича Демидова.
Не прошло и года по определению нас в заведение, как Петербург подвергнулся ужасному бедствию, произведенному наводнением 8 ноября 1824 года. Об этом событии писали много. Мне остается только сообщить те частности, которым я был свидетель, оставаясь в четырех стенах заведения.
Утром 8 ноября мы были в классах. Около 10 часов утра послышались выстрелы из крепости, возвещавшие о подъёме воды. Выстрелы учащались и учащались. Учителя ушли; нас вывели в камеры. Скоро вода пробралась на наш двор, поднялась на высоту 24 аршин, залила весь подвальный этаж, где были кухни и другие службы и начала заливать нижний. Офицеры с семействами искали убежища у нас. Мы, конечно, уступили им свои кровати, а сами ночевали на полу две ночи. В течение трех дней мы продовольствовались только хлебом да картофелем, который доставали из-под воды и пекли в печках.
После наводнения, когда начались лекции, учителя наших низших классов, жалуясь на свое разорение, просили нас помочь им кто, чем может, обещая со своей стороны поставить хорошие отметки к полугодичному экзамену. Будучи не в состоянии помочь им, мы имели полную возможность школьничать.
Пострадали костяшки казенных брюк: предварительно обернув их в бумагу, мы с важностью клали их на кафедру. Учитель арифметики, Изюмский, не утерпел, чтобы не полюбопытствовать, что ему жертвуется, и, развернув две-три бумажки, обругал нас плюгавцами, обещая оделить всех единицами. В верхних классах, где не было "учителей с Синего моста", как мы называли своих, ничего подобного не было.
В конце ноября 1825 года, Петербург был опечален известием о кончине императора Александра Павловича. Николай Павлович, вскоре по вступлении своем на престол, обратил свое внимание на кадетские корпуса. Желая развить в кадетах, параллельно научным сведениям, и воинский дух, он отдал приказание обучать их всем родам пешего строя и выводить в лагерь под Красное Село. Обучение строю поручено было попечению великого князя Михаила Павловича. Прежние каникулы были отменены.
В начале 1826 года, государь посетил в первый раз наше заведение. К сожалению, он остался им крайне недоволен: войдя в одну из камер и подняв собственноручно тюфяк с кровати воспитанника Сладковского, он заметил на досках какую-то тетрадку. Тетрадь оказалась собранием разных запрещенных стихотворений. Государь приказал арестовать ротного командира, подполковника Бриммера, а воспитанника Сладковского, после строгого наказания, отправить в Дворянский полк.
Вскоре после того государь назначил день для вторичного своего посещения. На этот раз воспитанники должны были быть одеты в полную парадную зимнюю форму и выстроены в рекреационном зале. Обходя фронт, государь заметил, что у некоторых воспитанников брюки были подсинены, а у других рыжеваты. Подсинились брюки ходившими в отпуск, из франтовства; рыжели у остальных от долгого лежания в цейхгаузе, без употребления. - Это что за разнокалиберщина?! - спросил государь у директора. Видя, что Арсеньев молчит, он добавил: - Это преступное казнокрадство!
К величайшему нашему изумлению и страху, Арсеньев возразил на гневные слова государя: - Я, ваше величество, служил деду, отцу и старшему вашему брату, но и от них никогда ничего подобного не слышал.
Кто поверит теперь, чтобы Николай Павлович, каким мы его знали, удовольствовался бы при этом только одним суровым взглядом на Арсеньева и затем, молча, оставил бы заведение?
После этого все ожидали крушения Арсеньева, но и этого не случилось. Говорили, что императрица-мать, Мария Фёдоровна, знавшая Арсеньева и благоволившая к нему, выручила его из угрожающей беды.
В 1826 и 1827 годах, все строевые роты кадетских корпусов были выведены в лагерь под Красное Село. Наша 1-я рота была прикомандирована к 1-му кадетскому корпусу, 2 ко 2-му. Маршрут был назначен на Царское Село и Павловск. В обоих этих пунктах кадеты получали пищу из царской кухни.
При моем поступлении в Императорский военно-сиротский дом, главным начальником военно-учебных заведений был цесаревич Константин Павлович; но так как он проживал постоянно в Варшаве, то в помощь ему назначался, так называемый, главный директор кадетских корпусов. В 1823 году, таким директором был генерал-от-инфантерии Павел Васильевич Голенищев-Кутузов, назначенный в 1826 году, после смерти Милорадовича, петербургским ген. губернатором.
На его место поступил генерал-от-инфантерии, генерал-адъютант, Николай Иванович Демидов. Это был человек бесспорно умный, но с большими предрассудками и странностями, и притом ханжа, каких мало. Горячо взявшись за исполнение своей должности, он беспрестанно объезжал все заведения, а по воскресеньям непременно присутствовал в каком-нибудь корпусе на обедне.
Боже сохрани, если какой-нибудь воспитанник на его вопрос "о чем читалось в Евангелии", не даст вполне удовлетворительного ответа! Розги, сбавка баллов за поведение, лишение отпуска на весьма продолжительное время, были обыкновенными карательными мерами.
Не приведи Бог прозевать сделать ему фронт, при встрече с ним на улице! Мало того, что отберет билет и прикажет возвратиться в корпус, но и отшельмует еще в приказе по военно-учебным заведениям, с наложением новых взысканий. Его выездной лакей, будучи постоянным свидетелем таковой строгости, бывало, как только увидит, издали, с своих запяток, кадета, машет ему своим красным платком: Едет-де сам генерал! Не одного кадета спасал этот добрый человек от угрожающей беды.
Желая удостовериться, как производится в корпусах зимнее фронтовое учение, Демидов приказал привозить к себе каждую субботу ординарцев. Камердинер генерала чрезвычайно верно угадывал останется ли барин доволен ими. Оказывалось, что расположение духа Демидова зависело всецело оттого, удастся ли ему ловко, сразу вскочить в подаваемую ему утром чистую рубаху.
От этого же камердинера узнали мы, как не любил Демидов встречаться с попами: он всячески избегал этих встреч, но раз это оказывалось неизбежным, генерал останавливался, сажал священника к себе в экипаж, и тот волею-неволею, должен был отправляться в противоположную сторону.
Не переносил, между прочим, Демидов мрачного вида в кадетах. Кадеты, говорил он, пользуются такими неисчислимыми милостями государя, что всегда должны иметь бодрый, веселый и благодарный вид. Впрочем, благодаря комичной фигуре Демидова, ему редко приходилось видеть, чтобы кадет смотрел на него мрачно.
До какой степени его фигура была комична, показывает множество его портретов, рисовавшихся на досках и стенах всех корпусов. Голос Демидова был чрезвычайно резкий, пискливый и неприятный. Кадеты часто позволяли себе школьничать по отношению к своему главному директору.
В лагере 1827 года, палатка его была разбита посреди двух полков, составлявших отряд военно-учебных заведений. За нею в сотне шагах был разбит шатер государя императора. Между палаткой и шатром была проведена дорожка, усыпанная желтым песком. Зная, что государь очень часто зовет к себе Демидова, кадеты разбрасывали заранее по дорожке соломенные крестики. Растаптывая их, Демидов приходил в неописанное смущение и был так забавен, что даже государь трунил над ним.
Были между кадетами мастера и передразнивать Демидова. Особенно отличался этим кадет 2-го корпуса, Маврин. Не раз удавалось ему всполошить весь лагерь, когда начнет, бывало, он кричать на кого-нибудь, подделываясь под голос генерала. Эти штуки Маврин проделывал не только в отсутствие Демидова из лагеря, но даже и при нем. Собрав как-то весь отряд, Демидов обратился к кадетам: - Кто это из вас, детушки, так хорошо меня представляет? Признайтесь! важного проступка я тут не вижу; хочу только посмотреть на своего двойника.
К нашему удивление, Маврин вышел вперед. Похвалив и обласкав его, Демидов предложил ему представить себя. Маврин не задумался и, обратясь к адъютанту 2-го корпуса, капитану Черневу, начал распекать его за неправильно составленный утренний рапорт. Весь отряд покатился со смеху; хохотал и сам Демидов.
Хотя Маврин и получил от генерала поощрение в виде два раза повторенного "браво", но тут же должен был выслушать предупреждение, что ему сильно достанется, если он вздумает повторять свои проделки.
Казалось бы, что человек, наделенный подобными качествами, никак не мог отвечать высокому назначению, тем не менее деятельность Демидова была вполне благотворная. Между прочим, он задался целью искоренить в кадетских корпусах дух старокадетчества и почти достиг своей цели, хотя ему и пришлось для этого поисключить многих воспитанников в армейские юнкера. Из нашего заведения были исключены только двое: Просс и Потешин. Обоих мы оплакивали.
Замечательно, что когда Демидов предлагал Арсеньеву представить список воспитанников, подлежащих переводу в армейские юнкера, Арсеньев ответил: - У меня таких нет и не было! Тогда Демидов назначил сам вышепоименованных кадет, по рассмотрении списка штрафованных.
На учебную часть Демидов обратил особенное внимание. По его приказанию были составлены первые программы, обязательные для всех корпусов. Проверкой хода занятий он занимался сам, посещая не менее раза в неделю каждый корпус, во время лекций. Ради страха попасть под "гром и молнии" Демидова, искоренилась прежняя лень, в особенности между седьмовцами корпусов и нашими воспитанниками 4-го верхнего класса.
Дисциплина соблюдалась весьма строго, до педантизма. Приказы главного директора, отдаваемые по всем корпусам, в видах укоренения нравственности, были образцовые. Словом, нельзя не сказать, что назначена Демидова на должность главного директора кадетских корпусов было более, нежели удачное.
продолжение следует