Семилетняя Маруся положила на стул истёртый, доставшийся ей от двоюродного брата, коричневый портфель. Сбросила курточку и прижалась всем тельцем к печке. Холодно... Дома никого нет. Так тихо, что слышно, как тикают часики на выбеленной стене просторного бабушкиного дома, где она теперь живёт, в этом стылом, равнодушном доме...
Она прошла в небольшую спаленку. Быстро переоделась в домашнее и вдруг, взгляд её упал на старинную иконку Пресвятой Богородицы, висевшую в самом углу и украшенную какими-то выцветшими бумажными цветами. Девочка залюбовалась немного грустной прекрасной женщиной, держащей на руках нежного, пухленького младенца. Её глаза были так похожи на мамины... Маруся вспомнила их последнее, прощальное свидание в больнице...
Вдруг, неожиданно для самой себя, она бросилась на колени, умоляюще сложила свои ладошки с тоненькими, почти прозрачными пальчиками и заговорила...
- Царица Небесная, обращаюсь к тебе я, Маруся, – она вспомнила, как молилась её покойная бабуля, широко перекрестилась и стукнулась лбом о пол, а потом продолжила,– плохо мне тут... И к мамке охота... Баба Клава говорит, что я большая уже и должна понимать, что мамка не оживёт и теперь она где-то там, на небе...
С тихим скрипом открылась входная дверь и в комнату вошел немного подвыпивший, как уже стало обычным в последнее время, отец. Быстро сбросив кожух и валенки, он прошел в зал и вдруг замер, услышав, что его маленькая Маруська с кем-то разговаривает. Прислушался...
- А я к маамкее хочууу... Дорогой Боженька,– она воззрилась на Младенца, ты же, говорят всё можешь, ну забери ты меня к ней, а.
Отец попятился и потихоньку уселся на табурет, вытянув шею в сторону спаленки. А та, тем временем продолжала: «Знаешь, когда она живая была, она мне и пирожков и блинков испечёт и конфеток купит, а теперь»...
Голос её сначала звучал тихонько, почти шопотом, а потом, уже не замечая ничего вокруг, она стала говорить всё громче и громче, так хотелось быть услышанной...
- Я вчера бабане говорю, как конфеточку охота съесть, а она рассмеялась только, иди, мол морковку погрызи, она полезней... И вообще я домой хочу. Там и в мороз тепло было, а тута холодно. Никому я тут не нужнааа,– она смахнула набегающие на глаза слезинки,- и Ваську, кота моего мне с собой, сюда взять не разрешили. И подружку мою, Леночку, я уже полгода не видала...
А баба Клава меня совсем не любит. Знаешь, Боженька, к ней соседка, тётя Поля приходила. Спрашивает: «Как вы тута теперя справляетеся, с пополнением таким?». А баб Клава ей : «А ты чё думаешь, привёз вот нахлебницу и корми, стирай за ней... На старости лет покою нету»...
- А я всё слышу... Обидно... И обзывается ещё... И школа мне эта не нравится,– Маруся всхлипнула,- учительница вредная, ругается, что я домашку неправильно делаю, двойки ставит. А я и не знаю как их делать. А баба Клава, говорит, сама делай, не помогает мне, и говорит ещё, что глупая ты... Я, то есть... А папка меня совсем не замечает... Совсем-совсем... Как мамка помёрла, будто неживой стал. Как вовсе чужой, а не мой папка... Придёт пьяный... Тоже... Ругается только...
Истосковавшаяся по сочувствию и ласке детская душа переполненная горем, вдруг сжалась в комочек, как маленький испуганный котёнок, заныла и вылила наружу горькое озерцо солоноватых на вкус слёз... Девочка заплакала в голос.
- Никто меня не люююбииит... Царица небесная,– просила она с жалобным привыванием, будто старушка,– прошу тебя, помоги ты мне, а? Сделай так, чтоб папка мой стал как раньше, добрый. И чтоб не пил... И чтоб меня хоть пожалел что ли... И баба пусть приласкает хоть когда меня... А то Светку и Павлушку тёть Танину вон как обнимает, как в гости придут, а меняяя нееет...
А то и раз не нужна я им, забери ты меня к мамке... Не хочу я тута...
Её монолог прервала открывшаяся дверь.
- А на улице вьюжить, метёть. И морозно как... Аж щёки кусаить... Хуух,– сморщенная старушка, укутанная в тёплый пуховый платок с «начёсом» и тёплый тулуп вошла в горницу, неся с собой облако холодного воздуха, в тепле мгновенно превратившегося в пар, – гляди-кось чё делается...
Баба Нюра повернулась к сидящему за столом сыну и осеклась. Сын как-то не по-мужски скривившись вытирал мокрое от слёз лицо...
Маруська вскочила с колен, но выходить из комнаты не спешила, села на узкую железную кровать, вытирая ладошками мокрые щёки.
Отец бросился к дочурке, упал на перед ней колени. Глаза их встретились.
- Ты это... Прости меня, доченька. Веду себя, как сволочь последняя, прости. Теперь всё по другому будет. Вот увидишь! Я тебе слово даю. Ни капли больше не выпью! А на выходные в город съездим, Васька нашего у тёть Вали заберём и к подружке забежим, поздороваешься. И конфет купим... Обязательно! Веришь?
- Синие, как хмурое осеннее небо глазищи Маруси расширились, просияли, и даже стали немного светлее.
- Верю, папка...
- Ну... Вот...
Баба Клава стояла в проёме, вытирая кончиком белого ситцевого платка слезинки.
- Хух... Чё делается... Ну... И мине тада проститя, если чё не так исделала...
- Ты, мам это... Поласковей что-ли... Плохо ей без мамки...
- А я чё... Ды мине её жальчей усех, сынок...
Когда они вышли, Маруська повернулась к иконке, на которой было написано «Утоли моя печали» и тихо сказала : « Спасибо тебе!»...
С тех пор, в этом доме стало намного теплее, даже в самую холодную стужу...
Делюсь ссылочками на другие мои рассказы -
Как бы хотелось, чтобы в этом мире у всех детей было счастливое детство...
Делитесь своими воспоминаниями в комментариях!