Оставьте футбол и политику, люди!
Смотрите — котлеты дымятся на блюде.
Блестящие в жире, в кружках чеснока,
котлеты торжественно ждут едока.
И пенится под языком слюна.
На стол водружают графин вина —
клубится, как кровь, наливаясь в бокалы,
мерцает в бокалах багрово и ало.
Лимон истекает божественным соком.
Яичница смотрит внимательным оком.
И вот на погибель гурманам — салаты.
И вилки грохочут, как копья о латы...
Как всадники в седлах расшитых, легки,
взлетают над скатертями — едоки!
Бег по кругу
(Так было. И это еще повторится.)
Как в окнах вагонов размытые лица,
эпоха мечтала со временем слиться.
До дрожи мечтала: успеть бы, урвать бы,
сквозь праздники, будни, поминки и свадьбы
дорваться. И люди любили, сползаясь,
вгрызались в зеленую кислую завязь:
“Созрела история! Нате вам — плод,
хотите — в музей, не хотите — в компот...”
Поэты на фоне процентных идиллий
гундели в трубу, в барабан колотили:
все лучшее — детям: и книжка, и клизма —
для энтузиазма и для героизма.
И дети в подвижные игры играли
и книжки читали на темы морали,
учились — и вот узнавали, старея:
бывают на свете слоны и евреи,
мужчины и стулья, свинец и ОСВОД,
и контрацептивы, и наоборот.
И, перепугавшись такой карусели,
чего-то хорошего смутно хотели.
Но им рассказали: герои и рохли
во все времена одинаково дохли.
И им оставалось до счастья упиться,
проснуться, и руки умыть, и умыться.
Так было. И это еще повторится.
Романс
Плыла луна. Под ней ничто не вечно.
Я жить хотел беспечно и до дна.
И вдруг, как сон, явились Вы. Конечно,
возбуждена, красива и одна.
Любовь пришла в дешевеньком отеле.
Джаз-банд наигрывал нам что-то из старья.
Вы так обворожительно хотели!
От Ваших ног я голову терял.
Тогда был май. Я ожидал сугубо
вульгарных ласк — чтоб ночи, как обвал.
И от прикосновенья Ваших губок
я в бездну исступленья отбывал.
Поколдовав в прокуренной уборной,
Вы, вся дрожа, входили; я Вас ждал.
А утром к нам стучался коридорный
и, улыбаясь, простыни менял.
Пусть все уйдет в забвение, пусть канет,
но не перечеркнуть любовь мою:
я весь кричу при мочеиспускании,
а после тихо плачу и пою:
“Пройдут года. Настанет жизни вечер.
Что память?! — дым на дальнем берегу.
Но наши венерические встречи
я в сердце до могилы сберегу”.
* * *
Вне расстояний и столетий
по краю бреда плавал зал,
и брат по разуму лежал
лицом младенческим в омлете,
как будто странный бутерброд.
Но было всем тепло, как летом,
и были сносные котлеты,
и потных дев невпроворот.
О чем-то призрачном скорбя,
я напивался. И в обиде
я и любил, и ненавидел
тебя, себя, тебя, себя.
Мне было больно и светло.
И, чувств высоких на пределе,
я думал: может, в самом деле
раскокать сердце, как стекло?!
Напротив, корчась и маня,
дразня, юродствуя и муча,
сидел — какой нелепый случай! —
во всем похожий на меня,
хоть, впрочем, с рожей иноверца,
и о тебе болтал, смеясь...
И я, о боже правый, — хрясь
ему по морде — сердцем, сердцем!..
И после рыбы песни пели
во славу едоков икры,
и не по правилам игры
сержанты щупали Офелий...
А по-над городом Мары,
устав томиться в скучном теле, —
там две души мои летели
в район озоновой дыры...
* * *
То ли блики, то ли глюки –
от любви или от скуки –
не пойму… Да и не надо:
есть порочная отрада
в расщеплении ума…
Лучше ль посох и сума?..
Глюки, блики, буки, бяки,
буераки, реки, раки…
Не пойму… Да и не надо:
ведь безумие – награда,
если знание – тюрьма.
----------------------------------------------------------------------------------------Если вас заинтересовали тексты – поставьте, пожалуйста, лайк. Если не затруднит – подпишитесь!