Ода едоку

Оставьте футбол и политику, люди!

Смотрите — котлеты дымятся на блюде.

Блестящие в жире, в кружках чеснока,

котлеты торжественно ждут едока.

И пенится под языком слюна.

На стол водружают графин вина —

клубится, как кровь, наливаясь в бокалы,

мерцает в бокалах багрово и ало.

Лимон истекает божественным соком.

Яичница смотрит внимательным оком.

И вот на погибель гурманам — салаты.

И вилки грохочут, как копья о латы...

Как всадники в седлах расшитых, легки,

взлетают над скатертями — едоки!

Бег по кругу

(Так было. И это еще повторится.)

Как в окнах вагонов размытые лица,

эпоха мечтала со временем слиться.

До дрожи мечтала: успеть бы, урвать бы,

сквозь праздники, будни, поминки и свадьбы

дорваться. И люди любили, сползаясь,

вгрызались в зеленую кислую завязь:

“Созрела история! Нате вам — плод,

хотите — в музей, не хотите — в компот...”

Поэты на фоне процентных идиллий

гундели в трубу, в барабан колотили:

все лучшее — детям: и книжка, и клизма —

для энтузиазма и для героизма.

И дети в подвижные игры играли

и книжки читали на темы морали,

учились — и вот узнавали, старея:

бывают на свете слоны и евреи,

мужчины и стулья, свинец и ОСВОД,

и контрацептивы, и наоборот.

И, перепугавшись такой карусели,

чего-то хорошего смутно хотели.

Но им рассказали: герои и рохли

во все времена одинаково дохли.

И им оставалось до счастья упиться,

проснуться, и руки умыть, и умыться.

Так было. И это еще повторится.

Романс

Плыла луна. Под ней ничто не вечно.

Я жить хотел беспечно и до дна.

И вдруг, как сон, явились Вы. Конечно,

возбуждена, красива и одна.

Любовь пришла в дешевеньком отеле.

Джаз-банд наигрывал нам что-то из старья.

Вы так обворожительно хотели!

От Ваших ног я голову терял.

Тогда был май. Я ожидал сугубо

вульгарных ласк — чтоб ночи, как обвал.

И от прикосновенья Ваших губок

я в бездну исступленья отбывал.

Поколдовав в прокуренной уборной,

Вы, вся дрожа, входили; я Вас ждал.

А утром к нам стучался коридорный

и, улыбаясь, простыни менял.

Пусть все уйдет в забвение, пусть канет,

но не перечеркнуть любовь мою:

я весь кричу при мочеиспускании,

а после тихо плачу и пою:

“Пройдут года. Настанет жизни вечер.

Что память?! — дым на дальнем берегу.

Но наши венерические встречи

я в сердце до могилы сберегу”.

* * *

Вне расстояний и столетий

по краю бреда плавал зал,

и брат по разуму лежал

лицом младенческим в омлете,

как будто странный бутерброд.

Но было всем тепло, как летом,

и были сносные котлеты,

и потных дев невпроворот.

О чем-то призрачном скорбя,

я напивался. И в обиде

я и любил, и ненавидел

тебя, себя, тебя, себя.

Мне было больно и светло.

И, чувств высоких на пределе,

я думал: может, в самом деле

раскокать сердце, как стекло?!

Напротив, корчась и маня,

дразня, юродствуя и муча,

сидел — какой нелепый случай! —

во всем похожий на меня,

хоть, впрочем, с рожей иноверца,

и о тебе болтал, смеясь...

И я, о боже правый, — хрясь

ему по морде — сердцем, сердцем!..

И после рыбы песни пели

во славу едоков икры,

и не по правилам игры

сержанты щупали Офелий...

А по-над городом Мары,

устав томиться в скучном теле, —

там две души мои летели

в район озоновой дыры...

* * *

То ли блики, то ли глюки –

от любви или от скуки –

не пойму… Да и не надо:

есть порочная отрада

в расщеплении ума…

Лучше ль посох и сума?..

Глюки, блики, буки, бяки,

буераки, реки, раки…

Не пойму… Да и не надо:

ведь безумие – награда,

если знание – тюрьма.

----------------------------------------------------------------------------------------Если вас заинтересовали тексты – поставьте, пожалуйста, лайк. Если не затруднит – подпишитесь!