Ох уж эти мне сказочки,
ох уж эти мне сказочники!
(Известный мультяшный персонаж)
Муравьишка
Внезапно послышался непонятный, незнакомый шум. Небо закрыла странная тень. Почувствовалось приближение чего-то страшного и необъяснимого. Удар! Земля встала на дыбы, прочные конструкции рухнули, всклубилось облако пыли…
– Мурави-разрушитель! – закричали в изумлении оставшиеся целыми муравьи. Одни падали ниц, другие хаотично метались, третьи целенаправленно восстанавливали разрушенный муравейник.
(– Что, мураши, забегали?! – восторженно взревел невоспитанный в свое время турист, очищая о траву рифленый ботинок.)
***
– Философия есть наука о всеобщих законах развития природы, муравейника и мышления. Чьего мышления? Само собой, нашего, муравьиного, другого не знаем[1], – степенно прохаживаясь между рядами несмышленых учеников, вещал старый мудрый Учитель.
– А пчелы? – тихо пискнул маленький Мурашок-ученичёк.
– Что пчелы? – поперхнулся лектор.
– Они тоже строят ульи, признают общественную иерархию…
– Глупец! У пчел нет разума, только инстинкты, их ульестроительство объяснимо в полной мере природными законами.
– Но, может быть, они тоже разумны, только несколько иначе, чем мы?
– Разум – чисто муравьиный атрибут, это же очевидно. Ты бы, Мурашок, еще трудно предсказуемые стихийные бедствия действиями Мурави-разрушителя объяснил…
***
– Так значит, вот она какая, актуальная бесконечность! – умозаключил запыхавшийся муравей-философ, бодро пробегая тысячу первую петлю по гранитному шару, попираемому копытом конной статуи.
– Нет, никогда нам не понять истинной цели муравьиной жизни, – вздохнул другой муравей с прогибающимися то ли от тяжести жирной гусеницы, то ли от смысложизненной неразрешимости ногами. Сверху на него смотрели хищные птичьи глаза…
***
«Функционирование тли представляется для позитивно-муравьиной науки “черным ящиком”, – выводил каллиграфическим почерком ученый муравей. – Мы точно знаем, что если подавать на его вход зелень, то на выходе получается вкусное молочко. Однако раскусывание тли не дает исследователю возможности проследить процесс перехода зелени в молочко. Надо полагать, в будущем должна приоткрыться завеса тайны над этой метаморфозой, что позволит создать технологии, при которых станет возможным получение молочка без тли в любых количествах. Тогда отпадет надобность в разведении тлиных стад и решится продовольственная проблема, поскольку высвободится значительная рабочая сила, необходимая для других нужд муравейника, а валовая молочная продукция перестанет зависеть от условий внешнего мира. В качестве методологии дальнейших исследований считаем нужным предложить вместо аналитического раскусывания тли ее разрезание посредством острых и крепких листьев».
***
Большой Ученый Совет Муравейника кипел противоречивыми мнениями, и в конструктивном споре вот-вот уже должна была родиться Истина:
– Это Мурави-разрушитель! – басисто кричал мураш в жреческом одеянии, размахивая кривым и острым ритуальным ножом. – Ему следует принести в жертву большую и толстую гусеницу!
– Что за слепой традиционализм! – возмущался религиозно-философствующий и протестующий против всего не вписывающегося во вчера завершенную им стройную систему муравей-профессор. – Недавнее разрушение нашего муравейника является необходимым моментом всеобщего развития, после этой катастрофы наступает время осмысления свершившегося и ожидания новых событий, которые когда-нибудь прольют нам свет на процессы прогрессивного развития инобытия Абсолюта[2]!
– Мне уже смешно слушать ваш бред! – вопил субъективный идеалист[3] с взъерошенной шевелюрой. – Мы сами творцы реальности, пора заканчивать наполнять ее ужасами, направим все силы наших деятельных «я» на созидание светлого и не катастрофического будущего!
– Господа! Нам пора проявить интерес к исследованию параллельных миров, возможно, именно они являются причиной привнесения в нашу действительность аномальных феноменов, – тихо нудил никем не замечаемый ученый, не вписывающийся в общепризнанные научные парадигмы[4].
Шло время, но, странно, Истина почему-то все не рождалась.
– Ну, пожалуй, хватит метафизики[5]! – рявкнул авторитетный в академических кругах Председатель. – Мы тут с вами плодотворно посовещались, и я решил. Наши отважные землепроходцы, устремлявшиеся в различные стороны света, неопровержимо показали и доказали, что повсюду вокруг нас существует предел мироздания – непреодолимая жидкостная среда, простирающаяся в бесконечность. Может, и есть миры, подобные нашему, но «муравный принцип»[6] позволяет сделать вывод о единственности Муравейника. А посему предлагаю искать естественные причины происшедшей катастрофы и ставлю задачу нашему уважаемому научному сообществу: вскрыть эти причины, определить механизмы пока неизвестных процессов и направить их энергетическую мощь на производство доильно-тлинных работ!
(– Неплохо же я повеселился! – с удовлетворением констатировал невоспитанный турист, отталкиваясь веслом от крутого островного берега.)
***
– Вот что такое «не везет»! – невоспитанный турист с неимоверным усилием, сопровождающимся громким взрывоподобным «Чавк!», извлек ногу из прибрежной тины и ползком выбрался на твердый берег. С его правой ноги жалобно свисал растянутый мокрый носок. – А какая замечательная рифленая подошва была у ботинка!
(«Нет, все-таки что-то не так говорят и знают мудрые учителя, – грустно подумал маленький Мурашок-ученичёк, сбрасывая с тощего плечика увесистый рюкзак, блажено принимая лежачее положение у кромки крутого берега и с удовольствием вытягивая уставшие лапки. – Не может быть, чтобы дальше уже ничего, кроме воды, не было».
Что-то вдалеке ярко блеснуло на солнце. Непонятный предмет медленно, но неуклонно приближался к берегу, влекомый слабым течением. Мурашок терпеливо ждал. Сколько прошло времени, он сказать не мог, поскольку был заворожен созерцанием неизвестного. Когда солнце уже почти скрылось за водно-гладким горизонтом, муравьишка вдруг заверещал тонко-пискляво, обхватил обеими лапками лежавшую неподалеку небольшую соломинку и бросился с нею в стремительно темнеющую и властно манящую глубь. От холодной влажности откуда-то появились неимоверные силы, задние лапки стремительно заработали, как мощный движитель, а передние повернули руль-соломинку в сторону непознанного предмета…
Когда стало совсем темно, Мурашок уже сидел на кожано-блестящем краю плавающей махины неизвестного происхождения и тоскливо смотрел в темную пустоту… Откуда же было знать маленькому несмышленому созданию, что через какой-нибудь час вся окрестность озарится ярким солнечным светом и перед его любознательным взором предстанет невероятно интересный и таинственный, бесконечный мир новых открытий?...)
Незнайка
Случайно познакомившись с сократовским «Я знаю, что ничего не знаю», Незнайка[7] страшно возгордился.
– Я ничего не знаю! – гордо вещал он теперь каждому встречному.
Проезжающая транзитом через Подлунный Город иностранка, Дюймовочка, восхищенно бросилась к надувающему щеки Незнайке:
– О, йес! Как я рада повстречать Мудрого незнайку, который знает все!
– Почему это все? – удивился Незнайка.
– Ну как же? Ты говоришь, что не знаешь – ничего, значит, знаешь – все!
– Нет, я все не знаю.
– Так определись: ты не знаешь ничего или не знаешь все?
– Я ничего не знаю обо всем!
***
В Подлунный Город приехал большой философ, доктор всех наук Любомудр. Его появление вызвало у маленьких жителей нешуточный ажиотаж, ведь в первом программном заявлении ученого было выражено желание создания Философского общества, которое ставило бы своей непосредственной целью коренное изменение мировосприятия и соответствующее миропреобразование. Экстренно собрался Самый Большой Ученый Совет, в который входили все жители города без исключения, поскольку в нем была подлинная демократия и в решении самых важных вопросов каждый стремился принять участие. Правда, самые важные вопросы при этом никогда не решались однозначно, но, благо, городок был небольшой, земли хватало, а иностранцы жаловали своим вниманием очень редко – в основном единолично или в составе делегаций, но никогда в составе воинских подразделений.
– Философия может помочь в увеличении урожая огурцов?
– Выдалбливание тыкв под застройку ускорится?
– У Вас есть конкретные предложения по модернизации тараканьих средств передвижения?
– Будет ли решена проблема приручения кузнечиков для сельхозработ?... – град вопросов излился на Любомудра, который едва успевал отвечать на них лаконичным «Нет».
– Так зачем же нам Ваши философия, мировосприятие и миропреобразование?
– Но, господа, как же, ведь Вы получите уникальную возможность осмысления бытия, способствующего сознательному социальному целеполаганию и выбору адекватных средств достижения идеалов! – всхлипывая и уже начиная понимать тщетность своих усилий, возопил Любомудр. – Вы хотя бы попытались заглянуть за пределы подножного бытия! Посмотрите на Луну, там ведь тоже есть жизнь, и за ней есть, мы должны стремиться расширить границы нашей деятельности, проникнуть вглубь Вселенной, преобразить ее изнутри!
– Долой!!! – впервые единодушно орали подлунногородцы. – Не дадим оболванить себя и нашу молодежь! Лом, лопата и тяпка – наши средства, Праздник Урожая – наша цель!
Вечерело… Над оглашаемыми неистовыми криками окрестностями торжественно всходил ослепительно-желтый лунный диск. Маленькая Кузюка, зажав ушки, с восхищением смотрела на него и думала: «Нет, все-таки хорошо бы было, если б на Луне заколосились огурцы…».
***
Боксер Хук Левыч как-то спросил Незнайку, что такое сократовский спор.
– Это когда спорщики в процессе конструктивного диалога убеждаются в том, что их исходные позиции являются только мнениями, не превосходящими друг друга, и постепенно формируют новые мысли по поводу предмета спора, – надув щеки, мудро ответствовал Незнайка.
– А!... – разочарованно протянул Хук. – Похоже на ничью без нокаута. Неинтересный спор, неспортивный.
***
Однажды из Подлунного Города в автономное плавание отправилась подводная лодка. Маленькие отважные морепроходцы не были достаточно подготовлены к проведению очень дальнего похода, и в один из дней в результате острого приступа клаустрофобии у них произошла всеобщая амнезия. В течение нескольких часов они, правда, вспомнили все относительно назначения внутренних механизмов своего «Наутилуса», но вот ответить на главные вопросы – кто мы?, откуда и куда идем?, что за бортом? – так и не смогли однозначно.
– Необходимо принять в расчет и дешифровать информацию, поступающую извне! – настаивал капитан Метафизиус, тыча указательным пальцем в пиликающие морзянкой наушники и в мерцающие блики на эхолоте.
– Это же абсурд! – никак не соглашался старпом Позитивкин. – Мы должны полагаться только на опытные данные, поэтому ничего не можем утверждать о забортном пространстве. И кто доказал, что пиликает не в наших ушах и мерцает не в наших глазах? Это – пока не распознанные субъективные искажения подлодочной реальности!
(Старпому удалось убедить экипаж, и на борту воцарился порядок, обедать стали только по расписанию, приборы и механизмы чистить вовремя и спать спокойно.
А тем временем с ежесекундной неотвратимостью по курсу лодки вырисовывался скалистый берег…)
***
Незнайка, когда ему особенно нечего было делать, любил заходить в гости к Шестеренкину, механику-любителю, у которого всегда было много всяких интересных и непонятных вещей, рассматривание и верчение которых приводило маленького человечка в восторг. Но, и это главное, никакой визит не обходился без подарка, в общем-то, ни для чего не нужного, но досуго-занимательного.
В этот раз всегда задумчивый Шестеренкин был особенно озабочен. Посреди его каморки, в которой всегда все находилось в страшном беспорядке, что наводило Незнайку на вопрос, как же сам механик здесь не теряется, прямо на верстаке внушительно водружался странный механизм с множеством мигающих лампочек и топорщащихся переключателей.
– Что это за зверь? – опешил Незнайка.
– Это Трансформатор восприятий, – гордо ответствовал Шестеренкин, показываясь из клубка проводов, скрывавших потертое, видавшее многое кресло.
– Транс… чего? – не понял Незнайка.
– Трансформатор восприятий, – повторил терпеливый механик. – Это такая совершенно оригинальная конструкция, создающая источники ощущений по желанию оператора в диапазонах, регулируемых вот этими ползунками.
– А… скукотища…, – разочарованно протянул Незнайка.
– Нет, мой дорогой, не скукотища, ты ничего, как всегда, не понял. Самое интересное здесь происходит с субъектом, помещенным в данное кресло. Он, получая неадекватную для обычной жизни информацию, начинает внутренне ее обрабатывать, приспосабливать, создавая соответствующие миры, разнообразие которых определяется оператором, то есть, в теории, можно создать бесконечное множество миров, в которых субъект будет себя воспроизводить.
– Ух ты! – воскликнул Незнайка, протискиваясь сквозь облако проводов в кресло. – Скорее моделируй мне клубничную поляну!
– Стой! Назад! Нельзя! – ухватил Шестеренкин Незнайку за ногу. – Еще не отрегулировано!
После короткой, но отчаянной схватки, тяжело дыша, друзья уселись прямо на полу, и Шестеренкин начал объяснять:
– Понимаешь, Незнайка, все дело в том, что я точно знаю, что Трансформатор подает на подопытного сигнальную информацию, но вот зависимость диапазонов создаваемой информации и формирующихся у субъекта восприятий мной еще не определена. Я не могу сконструировать именно клубничную поляну, может получиться… Да что угодно может получиться.
– Вот мне и угодно клубники поесть, – попробовал было возобновить попытки залезть в кресло Незнайка, но затих под строгим, даже суровым взглядом механика.
– А в костер попасть не угодно? И еще. Я вчера уже проводил эксперимент со своей кошкой, который заставляет меня пересмотреть всю теорию. Теперь мне не ясно, что же все-таки трансформируется – моделируемые импульсы ощущений во внутренние восприятия субъекта или внешний для него мир?
– То есть?
– Вот то и есть. Кошка исчезла…
***
На Подлунный Город опустилась ночь. Незнайка, наконец, решился. Все последние дни он думал (хотя это вообще-то было ему несвойственно) о Трансформаторе. Покой был потерян, необходимо было совершить что-то героическое. И Незнайка уже живо представлял себя мучеником науки, вступающим в огонь манящей неизвестности.
Вот и сарайчик механика, как всегда незапертый по забывчивости хозяина. Из его темных глубин раздавалось таинственное урчание. Незнайка переступил порог.
Агрегат, мерцающий лампочками и лунными отсветами, хитро подмигнул изумрудным экраном электронно-лучевой трубки, и Неизвестное открыло Незнайке свои объятия…
Хрямзик
– А теперь посмотрите на экраны. Один хрямзик за пять минут съедает полтора лимзика. Вам следует составить простейший алгоритм, с помощью которого мы сможем определить, сколько лимзиков съел через любой произвольно заданный интервал времени хрямзик, а также съеденное произвольным количеством хрямзиков число лимзиков за тот же срок, – монотонно вещал учитель информатики.
(Снова, как это всегда и бывает, зажглись в вышине яркие мониторы. Хрямзик сладко потянулся и подхватил лапкой скользкого лимзика. Ему категорически не хотелось есть эту гадость, однако он твердо знал, что должен это сделать. Вообще, две вещи не переставали удивлять и восхищать Хрямзика – далекие и загадочные мониторы над ним и необъяснимый рационально, но четко действующий алгоритм внутри[8]. Он твердо знал, что свободен в своих действиях и может выбирать, чем ему заниматься. Но глубинное долженствование заставляло его есть лимзиков, и это было для Хрямзика большой метафизической загадкой.
– Нет, завтра я обязательно попробую заняться чем-нибудь другим, более творческим, – вздохнул Хрямзик и надкусил двадцать первого лимзика.)
***
Однажды Хрямзик так был измучен философскими сомнениями, что решился ближайшей ночью изменить опостылевшее течение своей жизни. Ему всегда казалось, что там, в вышине, за мониторами, находится источник и объяснение алгоритмического закона. Он дождался, когда погасли мониторы, взъерошил шерстку, глубоко вздохнул и стал подниматься вверх…
(Учитель информатики крякнул и смачно хрустнул огурцом. Он любил эти краткие минуты полноценного отдыха после напряженного преподавательского труда. Внезапно его внимание привлек слегка уловимый шорох. Вскинув голову, он увидел протискивающегося в динамик одного из мониторов хрямзика.
– Да…, – подумал учитель информатики, запустив в монитор огурцом и наполняя стакан водкой. – Сегодня уже допью, но завтра непременно нужно подумать над вопросом о других способах отдохновения.)
***
Хрямзики были очень разумными существами, многих из них никак не устраивали реалии социальной действительности. Находились весьма смелые экземпляры, проповедующие неподчинение традиции, основанной на внутренней алгоритмизации.
– Мы свободные создания, – вещал один из них и бил лапкой по грудке. – Мы вполне в силах изменить нашу жизнь, не есть этих противных лимзиков, творить другую действительность. Мы можем даже уважать лимзиков, кооперироваться с ними. То, что представляется многим из нас внутренним законом – не что иное, как простая фикция. Мы сами сможем создать законы и переделать мир. Наша философия должна не только объяснять реальность, но теперь – и преобразить ее!
Хрямзики бурно аплодировали оратору, между делом поедая лимзиков.
«Нет, что-то в этой речи не так, – думал Хрямзик, не уклоняясь, как и другие, от важнейшего общественного труда. – Я ведь видел в замониторье иную реальность, мне даже показалось, что там явилась гигантская невообразимая бесшерстная демоническая личина, впечатляющая, но чем-то напоминающая тельце скользкого лимзика. И эта жуткая зеленая субстанция… Что же это было – наваждение-фантом, действительное существо из другого мира или же просто сон?»
***
Внезапно все изменилось. Сонмище мирно пасущихся у болота лимзиков заверещало на грани физической переносимости и не поползло, как бывает иногда у лимзиков в период миграции, а гигантскими прыжками ринулось в сторону хрямзиков. Последовавшее далее ввергло и оратора, и многочисленных слушателей, и даже Хрямзика в панику, шок и трепет. Лимзики, повизгивая от восторга, стали есть… хрямзиков.
– Конец света! – раздался вопль в смятенной толпе хрямзиков. Кометные хвосты мониторов ярко пылали над ней.
(– Петров, два, – зловеще изрек учитель информатики, вырисовывая «лебедя» в классном журнале. – Ты спутал переменные в своем алгоритме. Когда я уже научу тебя уважать бедных хрямзиков?)
***
Хрямзик проснулся, сладко потянулся, почесал лапкой за ушком и посмотрел вверх.
«Странно, – подумал он. – Я уже выспался, как, может быть, никогда раньше, полон сил, и даже лимзиков уже захотелось, а мониторы все не загораются. Неужели произошло что-то катастрофическое там, в замониторном мире?»
Лимзики жалобно пищали в своем болоте…
Прошло много времени. Мониторы не зажигались. Хрямзикам ничего не оставалось делать, как залечь в спячку. Постепенно успокоились и лимзики, нырнув на дно и зарывшись в ил. С законами природы не поспоришь.
– И все-таки мы не должны просто спать, – занудствовал почти в полном одиночестве страдающий бессонницей весьма смелый экземпляр хрямзиковского рода. – Наша свободная сущность взывает к активной деятельности не только при свете мониторов, но и вовсе без них. Мы сможем взять у природы все, незачем ждать от нее милости. Для начала следует хотя бы научиться нырять и выцарапывать из ила лимзиков!
«Свобода…, – зевнул Хрямзик. – Мираж. Ее нет в природе. Вся наша свобода – в осознании необходимости спать…».
(В школе наступили зимние каникулы.)
***
Мониторы снова зажглись. Жизнь потекла в прежнем русле. Опять поедание лимзиков, беспочвенные разглагольствования оратора, одобрение слушателей, сон, поедание лимзиков…
«Надоело! – в отчаянии думал Хрямзик. – Должен же быть какой-то смысл в этой жизни. Нужно еще раз предпринять попытку проникнуть в Замониторье».
(Учитель информатики бросил пить и стал заниматься спортом, совершать утренние и вечерние пробежки. В этот раз он забыл кеды на работе. Открыв кабинет и включив свет, он увидел сидящего на компьютерном столе и верещащего от страха хрямзика.
«Так, – опешил учитель. – Это уже серьезно. Иду на контакт!»)
***
– Быва-а-али дни-и-и весела-а-а-и! – задорно и смачно выводили учитель информатики и примостившийся у него на плече Хрямзик.
– Нет, и все-таки, дружище! – прервал веселье учитель. – Ты молоток! Я тебя уважаю. Мы тут тоже сильно переживаем: а может, за солнцем что-то есть? Только долететь пока не можем… Не научились мы летать… Но, между прочим, как и вы, думаем, что миром правит информация!...
Эпилог
Хрямзик подружился с учителем информатики. Ему нравилось жить в этом новом для него мире. Днем, пока шли уроки, Хрямзик отсыпался в пульте управления компьютерами класса, а вечером, когда занятия заканчивались, они с учителем любили сидеть на подоконнике открытого окна, смотреть на звезды и мечтать, делясь сокровенными мыслями.
Еще Хрямзик любил рыбалку. Ночную. Днем солнце неблагоприятно действовало на его шерстку. Причем рыбу даже ловить было не обязательно, главное в рыбалке – копать червяков. Одного сразу же отправлять в рот, другого – в баночку для учителя информатики, который тратил такое чудо на поимку скользкой безвкусной рыбы. А ведь червяки были так похожи на лимзиков… Но что только не сделаешь ради дружбы.
Сегодня как раз они договорились пойти на рыбалку.
***
Хрямзик ковырял лопаткой берег озера, извлекая на лунный свет длинных и очень вкусных червяков. Возле задних лапок плескалась теплая вода. Было очень здорово.
– Одного на крючок, а другого на зубок, – натужено напевал Хрямзик, волоча очередного извивающегося червяка к консервной банке.
– Простите, пожалуйста, – вдруг услышал он слабый писк. – А Вы случайно не Мурави-разрушитель?
Хрямзик оглянулся. Возле самого берега плавно качался большой кожаный ботинок, на котором сидел трясущийся от страха маленький муравьишка.
– Какой такой разрушитель? – удивился Хрямзик.
– Уф! – облегченно выдохнул Мурашок. – То-то и я думаю, маловат ты будешь.
– Кто это маловат? – обиделся Хрямзик. – Да я тебя одной левой повалю, и зубы смотри у меня какие острые!
Внезапно раздался треск, из ниоткуда возникло облако дыма. Когда оно развеялось, перед Мурашком и Хрямзиком предстал смешной человечек в большой шляпе, с закрытыми глазами тыкающий кулачками в разные стороны:
– Вот я сейчас тебе! Не подходи! В нос дам!
– Чудеса! – сказал Хрямзик. – Откуда он вылез? Мониторов я нигде поблизости не вижу.
– И ботинок! – подпискнул Мурашок.
– Сами вы ботинки! – изрек Незнайка, открывая глаза. – Я вас придумал. Захочу – распридумаю обратно.
– Придумал? – пожал плечами Хрямзик. – Допустим. Но кто тогда придумал тебя самого?
– Меня? – опешил Незнайка. – А может, это я сам себя придумал!
***
Всходило Солнце и призрачные сказочные персонажи растворялись в свете наступающего очень делового дня…
[1] Сравните: «Марксистско-ленинская философия – это наука о всеобщих законах развития природы, общества и мышления».
[2] «Сова Минервы начинает свой полет в сумерках», – говаривал Г. Гегель, имея в виду под совой философию, а под сумерками – уже свершившийся исторический факт, ею осмысливаемый.
[3] Философский идеализм, в отличие от такого же материализма, полагает первичным идеальное, а вторичным – материальное, но по-разному: чаще всего идеальное объективно, возникло независимо от нас как субъектов познания и действия (объективный идеализм), но иногда и субъективно, т. е. сводится к проявлениям человеческого сознания (субъективный идеализм).
[4] В переводе с греческого – образцы. По Т. Куну: признанные конкретным научным сообществом нормы, теории, инструментарий и пр.
[5] Здесь: того, что выходит за пределы физического экспериментального познания, лежит за границами нашего опыта.
[6] Полагающийся сегодня вполне научным «антропный принцип» утверждает уникальность человеческого рода.
[7] Используя имена известных литературных героев, мы помним о священном авторском праве собственности, обусловливаемом подчас гипертрофированным индивидуализмом и экономизмом. В оправдание своих действий и во избежание судебных исков отмечаем, что эти имена используются в данном контексте отнюдь не с целью обогащения и не в поисках незаслуженной славы. Обращаясь к популярным персонажам, допустим, мы апеллируем к авторитетам, как это принято в «научном производстве».
[8] И. Канта также восхищали звездное небо над головой и внутренний моральный закон.