Из рассказа отставного штабс-капитана Евгения Михайловича Романовича
Служа в Аракчеевском (назван 30 августа 1808 г.), ныне Ростовском, гренадерском (переименован 28 апреля 1834 г.) принца Фридриха Нидерландского полку (по фамилии полкового командира), я с полком своим стоял в Новгородской губернии (с 5 августа 1816 г.), в 60 верстах от местопребывания графа Аракчеева т. е. от села Грузино, в так называемом графском поселении, расположенном по берегу реки Волхов.
Аракчеев был шефом нашего полка, и во время торжественных дней и праздников от нашего полка всегда отряжался офицер для поздравлений графа. В 1834 году, перед наступлением пасхи, я, в звании полкового адъютанта, назначен был к поездке в Грузино для поздравления графа со светлым праздником.
Грузино - богатое село, с роскошным домом и великолепным садом. Я прибыл туда в четверг на страстной неделе; обо мне докладывают его сиятельству, который изъявил желание меня видеть. Я был тогда ловким молодым человеком. Застаю графа сидящим в кабинете; я ему раскланялся и отрапортовал о себе и о своем назначении.
- Кто ты такой? - спросил граф несколько в нос.
- Романович, ваше сиятельство! - отвечал я.
- Поляк! - воскликнул как будто с ужасом Аракчеев.
- Никак нет, ваше сиятельство! Малороссиянин из Черниговской губернии, - возразил я.
- Это все лучше, - отвечал Аракчеев, уже несколько смягченным тоном, - а то поляк - подлец! (грубое выражение это отчасти объясняется тем, что граф Аракчеев был близким свидетелем благодеяний, которые оказывал полякам император Александр Павлович).
Тут он стал приветливей, посадил меня, вступил в разговор, порицал правительство, причем великому князю Михаил Павловичу также досталось немало.
- Знаешь ли ты К.? - спросил он меня потом.
- Имею счастье знать, - отвечал я.
- Какое тут счастье! - с гневом возразил он мне и при этом рассказал о тех благодеяниях, которые он будто бы оказал генералу К-ю (возможно П. А. Клейнмихель), когда тот был еще в офицерских чинах и горько жаловался, что К., забыл его и никогда не навестит.
Затем спросил меня, не желаю ли я осмотреть его комнаты, и когда я изъявил согласие на его любезное предложение: - Смотри, - сказал он, - почаще читай, что написано на стенке. Я, признаться, вначале не понял слов этих, смысл которых был для меня весьма загадочен.
Камердинер повел меня по комнатам, роскошно отделанным; каждая комната имела свой инвентарь, где было вписано все, что заключалось в комнате. Инвентарь этот висел на стене, и рукою самого графа было надписано: "глазами гляди, а рукам воли не давай".
Тут-то стал мне понятен смысл его слов "почаще читай, что на стенке написано". Из всех комнат, мною осмотренных, особенно замечательна так называемая Александровская; называлась она так, потому что император, бывая у Аракчеева, там занимался. В этой комнате сосредоточено было все величие Аракчеева.
Так, на столе стоял мраморный бюст Александра I на литом серебренном пьедестале, на одной стороне которого выписано было золотыми буквами письмо государя к Аракчееву из Таганрога незадолго до кончины его величества.
В этом письме государь уведомлял его о расстроенном и почти безнадежном состоянии своего здоровья уверял его в своей вечной дружбе и преданности к нему. На другой стороне - надпись такого содержания: "кто осмелится прикоснуться к этому бюсту, тот да будет анафема, проклят!".
Тут же стояла чернильница и хранилось перо, которым писал император Александр; сорочка, в которой он родился, печать им употребляемая; в стеклянном ящике сберегалась холщовая сорочка, в которой почил Александр и в которой Аракчеев завещал себя похоронить; лоскут глазета от его гроба и множество писем и бумаг.
На стене висели часы, которые однажды в год, а именно: 19 ноября в 2 часа (в день и час кончины императора) играли "Со святыми упокой"!
Осмотрев комнаты, я возвратился в кабинет к гр. Аракчееву. – Пьешь ли ты водку? - спросил он меня, и, получив отрицательный ответ, похвалил меня, сказав, что и он ее не употребляет, и приказал подать вина. Мы выпили.
На другой день в пятницу, в 3 часа пополудни, Аракчеев почувствовал сильную боль в груди (антонов огонь), и тотчас потребовал медика. При нем находился тогда в качестве домашнего врача некто г. Левицкий (по другим сведениям Я. В. Виллие). Тот явился и увидал, что состояние графа безнадежно. Аракчеев начал бранить и медиков и медицину, требовал, чтобы продлили ему жизнь на два месяца, потом уменьшил этот срок на месяц, умолял, сердился.
Наконец просил, чтобы послали за Арендтом в Петербург. Я послал тотчас фельдъегеря, которых при графе находилось 6 человек, и тот полетел в Петербург. Между тем Аракчеев стал приходить в бешенство. Раздавались проклятия; наконец он взмахнул руками и одну из них всунул в рот с криком: Проклятая смерть! и испустил дух в присутствии моем, в присутствии врача и камердинера.
Омыв тело покойного, мы стали одевать его: одели на него холщовую рубашку, в которой умер император Александр, облекли его в парадный генеральский мундир и положили на стол. Потом я запер двери и запечатал их своею печатью и печатью бурмистра и отправился во флигель спать.
Вдруг в четыре часа ночи меня будят; говорят: - Пожалуйте, приехал генерал К. Я тотчас встал, являюсь. - Кто такой, и зачем? - спросил генерал. Я объясняю. - Все ли благополучно? - снова спросил меня К. - Все благополучно, - отвечал я.
Тогда мы пошли в дом в сопровождении фельдъегеря, прибывшего с генералом. Я отпечатал и отпер двери. К. вошел в Александровскую комнату и стал прибирать бумаги покойного, вынул письма из пакетов, пересчитал их и другие бумаги в моем присутствии, вложил в папку, запечатал и отдал фельдъегерю, который и отправился с ними в Петербург.
В Светлое Воскресенье приехали генералы и другие важные лица из Петербурга, а также племянник Аракчеева (?), полковник со звездой, и Грузино оживилось. Между тем вызван был Аракчеевский полк, прибывший на подводах, и батарея артиллерии. Когда нужно было класть тело покойного в гроб, то К. обратился к нам офицерам с вопросом, не желает ли кто переложить тело покойного, но никто не изъявил желания, и тело должны были положить священник и племянник Аракчеева.
К гробу приставлен был почетный караул из офицеров, которые менялись чрез каждые два часа денно и нощно; дьякон читал псалтырь. Нам однажды захотелось шампанского. Подали, конечно, в другой комнате, куда вышли и мы. Один из офицеров подошел к гробу со стаканом в руках.
Дьякон положительно обмер: Что вы! - сказал он отчаянным голосом, - как это можно! Что если да граф встанет? Беда нам, все пропали!
Во вторник совершено было погребение Новгородским архиепископом с участием архимандритов и множества духовенства. Тело покойного положено при находящемся в Грузине великолепно устроенном храме, в склепе, рядом с прахом умершей насильственным образом его наперсницы Анастасии (Минкиной). Над могилой поставлен памятник художественной отделки.
Почти тотчас по смерти знаменитого владельца Грузина начались между крестьянами беспорядки: избавившись от долго висевшего над ними гнета, крестьяне бросились все опустошать. Вследствие этого в виде военной экзекуции мы, т. е. наш полк, должен был простоять в Грузине еще несколько времени, и мы простояли там более двух месяцев и отправились оттуда в Петербург.
Офицеры и солдаты - все это жило на счет Аракчеева, и мы были всем обеспечены совершенно. Распорядителем всего был уездный предводитель дворянства Тыртов (здесь Алексей Дмитриевич Тырков, предводитель дворянства Новгородского уезда в 1830-1836 гг.), и мы ему, признаться, много надоедали нашими требованиями.
Недели чрез две приехал в Грузино брат Аракчеева Петр Андреевич с женою; отдали последний долг усопшему и прожили некоторое время в Грузине; но когда открылось, что Аракчеев все имение свое передает Новгородскому корпусу (?), который потому и назван был Аракчеевским, то эти родственники с негодованием уехали.
Замечу при этом, что поведение наше, это веселье и этот разгул солдатской жизни вначале сильно не нравились брату Аракчеева, и он дал нам заметить через Тыртова (Тыркова), что подобное поведение неприлично, что тело покойного еще не остыло и что мы живем на всем содержании графа, следовательно, должны почесть его память. Но, как я сказал, Аракчеев-брат и жена его скоро уехали, и разгул наш не потерпел перерывов.
Два духовных завещания графа А. А. Аракчеева
Граф Алексей Андреевич Аракчееве составил духовное завещание, которое 11 декабря 1816 года Высочайше утверждено, быв написано в виде всеподданнейшего прошения. Завещание это такого содержания:
"Неизменный закон природы обязывает христианина благовременно помышлять о той минуте, в которую должен он оставить суетную жизнь мира сего. Проведя полвека и шествуя по стезе, год от году приближающей к смерти, дерзаю открыть тебе, Монарх, чувства мои, Тебе, благодетельный Государь, нелицемерно чтимый мною!
Вам известно благосостояние мое, щедротами родителя Вашего сделанное. Не прилепляясь к роскоши, я 20 лет устраивал имение пожалованное мне, обращая на то все доходы с оного, и был столько счастлив, что Ваше Императорское Величество изволили сами видеть плоды попечения моего.
Вам известно также, что я не имею детей; один брат только у меня, и тот равно бездетный. Грамота, дворянству пожалованная, дает благородному свободную власть и волю благоприобретенное имение дарить, завещать или продать, кому заблагорассудится.
В сем положении находится пожалованное мне имение, село Грузино с деревнями. Оно требует предварительного о себе распоряжения к сохранению устроенного мною чрезмерными трудами и пожертвованиями счастья крестьян, если не навсегда, так, по крайней мере, на толико время, сколько доброму помещику можно.
По многим изысканиям лучшей к сему мерой признал я избранию себе наследника на следующем основании:
1) Чтобы он принял титул и фамилию мою.
2) Чтобы Грузинская волость, сообразно мудрому намерению Государя Петра 1-го, в указе 23 мая 1714 года изъяснённому, переходя из рода в род, оставалась вечно неразделенною в роде старшего сына, подобно тому, как указом 4 января 1774 года учреждено по имению генерал-фельдмаршала графа Чернышова, из распоряжений коего и я приемлю 3, 4, 5 и 9 статьи.
3) Чтобы владелец Грузинской волости содержал крестьян не иначе, как в нынешнем заведенном мною устройстве и на той же степени обилия, до какой они доведены мною.
Я при жизни моей стараться буду избрать наследника и оставлю запечатанный о том акт; но ежели бы угодно было Всевышнему прекратить дни мои прежде, то избрание на выше изъяснённом основании достойного наследника предоставляю Вашему Императорскому Величеству.
Государь! Я осмеливаюсь испрашивать завещанию сему Высочайшего утверждения в награду службы моей, ежели она достойна внимания Вашего. Благо подданных твоих есть предмет весьма близкий благодетельной душе твоей! Я стремлюсь приблизиться к сей цели завещанием своим.
Соблаговолите же, Монарх удовлетворить желанию моему, и последние часы жизни моей усладятся мыслью, что под высоким покровительством твоим успел я устроить жребий крестьян своих".
11-го июня 1821 г. граф Аракчеев представил Государю Императору новый доклад, тоже удостоившийся Высочайшего утверждения:
"Ваше Императорское Величество! Удостоив в 11 день декабря 1816 года Высочайшего утверждения духовное мое завещание о недвижимом имении, состоящем во всемилостивейше пожалованной мне родителем Вашим Грузинской волости, обеспечили тем самым неделимость сего имения и переход оного во всей целости как от меня к моему наследнику, так и от него из рода в род к старшему сыну или к старшему в роде.
Но, Всемилостивейший Государь! никому лучше неизвестно, как Вам самим, сколь часто завещания подвергаются толкованиям, ниспровергающим намерения завещателя в самом их основании. Мысль, что завещание, мною сделанное, может быть также обойдено происками и может иметь те же последствия, для меня тем поразительнее, что я во всю жизнь свою не терпел тяжб, обращающихся всегда в разорение бедным крестьянам и не желаю вовлечь в оные моего наследника.
Всякому дворянину законы представляют всю свободу располагать по воле своим благоприобретенным имением вообще и особенно именным, приобретённым службой, каково есть мое.
Признав нужным, для упреждения неправильного истолкования воли моей и последствий оного, сделать некоторые пояснения в духовном моем завещании, я тем решительнее дерзаю всеподаннейше представить их монаршему воззрению, что они совершенно согласуются с общими государственными законами и справедливостью, столь драгоценной Вашему Императорскому Величеству.
Пояснения сии состоят в двух следующих статьях:
1) На основании Высочайше утвержденного в 11 день декабря 1816 года завещания и по точному разуму оного, наследник мой по смерти моей должен получить Грузинскую волость в том самом пространстве земли, в том самом числе душ и, одним словом, в том самом положении, в каком она после меня останется, не обязываясь и не имея права отделять из всего заключающегося в сей волости никому и никакой части, под каким бы то видом или предлогом ни было.
2) Все движимое имение, в домах С. Петербургском и Грузинском и заведениях находящееся, какого бы оно звания и роду ни было, яко доходами Грузинской волости составленное, ей принадлежащее и с владением оного неразлучное, равным образом получает один мой наследник, и кроме его никто другой, кто бы он ни был, не имеет никакого права и ни на какую часть оного.
Всемилостивейший Государь! Статьи сии важны для будущего благосостояния моих крестьян, моего наследника и для собственного моего спокойствия в последнюю минуту жизни.
Осмеливаюсь испрашивать оным Высочайшего Вашего Императорского Величества утверждения, как особенной к себе милости в награду службы моей. И ежели просьба моя удостоится монаршего уважения, то статьи сии должны служить равносильным дополнением к моему завещанию.
Я сохраню оные у себя в особом запечатанном конверте, с тем, чтобы они по кончине моей были явлены правительству, или представлю сам в правительствующий сенат в том конверте, в котором должен я означить имя моего наследника".
Кого граф Аракчеев предполагал назначить наследником своих обширных владений, находящихся в Грузинской волости Новгородской губернии, своих домов, богатой библиотеки и разных редких и ценных вещей, неизвестно.
Во все остальное продолжение жизни своей он не представил того запечатанного конверта, о котором упоминал как в своем завещании, так и в дополнении к нему. В оставшихся после смерти его бумагах и документах никакого акта также не найдено.
В 1833 году Аракчеев внес в императорскую сохранную казну государственными ассигнациями 300 тыс. рублей "на вечные времена, неприкосновенно" с тем, чтобы на проценты с этого капитала открыть Кадетский корпус для детей бедных дворян Новгородской губернии.
15 марта 1834 года корпус был открыт, а 21 апреля того же года Аракчеев умер, и так как обещанного им запечатанного конверта с именем наследника нигде не оказалось, то указом 6-го мая 1834 г. Высочайше поведено отдать навсегда Грузинскую волость Новгородскому кадетскому корпусу.
Доставил А. Сергеев, преподаватель военной нижегородской графа Аракчеева гимназии
Опровержение рассказа Романовича о смерти графа Аракчеева Бровцыным Алексеем Платоновичем (поручик, новгородский губернский предводитель дворянства, крестник А. А. Аракчеева)
Сказка, придуманная ловким молодым человеком, как определяет себя г-н Романович, неловка и неестественна. Граф Аракчеев, привыкший беседовать с царями и в совете их, вдруг в великий четверг страстной недели пьет вино в беседе с обер-офицером имени своего полка, и порицает ему правительство и великого князя! Занимательно, но не правдоподобно, даже и тогда, если б г-н Романович действительно был у графа.
Граф Аракчеев занемог не в страстную пятницу, а в пятницу шестой недели поста, и, не медля, послал в Петербург за доктором Миллером, который пользовал его прежде; и в то же время государь Николай Павлович, узнав о болезни графа, прислал к нему лейб-медика Я. В. Виллие; Левицкий же был токмо врачом госпиталя устроенного в Грузине для крестьян.
В понедельник страстной недели граф почувствовал себя хуже, и во вторник послал в Старую Руссу (в 150 верстах от Грузина) за генералом Фон-Фрикеным (Фон-Фрикен приехал в субботу вечером поздно, не застав уже живого графа), бывшим некогда командиром полка имени графа, которого граф любил и впоследствии оказывал свое расположение ко всему его семейству; а вместе с тем послал и за мною.
В то время я был в имении моем (50 верст от Грузина). Ко мне граф был расположен по дружбе его с отцом моим, корпусным его товарищем; сему я имею доказательством сохранившиеся у меня в большом количестве собственноручные письма графа Аракчеева в отцу моему, часть которых передана мною артиллерии генералу В. Ф. Ратчу, пишущему записки о гр. Аракчееве (написаны до 1798 года), которому я обещал, когда придут к тому времени записки, сообщить и более подробные сведения о предсмертных днях и кончине гр. Аракчеева.
Я приехал в Грузино в среду в полдень. Граф выразил мне свою признательность, что скоро приехал, и я оставался при нем до часу его смерти. Я. В. Виллие и доктора Миллера я нашел уже в Грузине при графе; они объявили мне о безнадежном его состоянии.
Весть о болезни графа дошла и до Новгорода. В четверг приезжал в Грузино Новгородский губернский предводитель дворянства Николай Иванович Белавин, но о нем графу не докладывали, и Н. И. Белавин, узнав о тяжком состоянии болезни графа, в четверг же и уехал.
В пятницу болезнь пошла еще к худшему; сделалась сильная одышка (у него предполагали аневризм в сердце, а не антонов огонь), но при всем том в пятницу вечером около 8 часов граф пожелал видеть свой кабинет, только что оконченный возобновлением, и просил меня свести его туда, что я и исполнил, поведя его под руки вместе с человеком его Власом; но проведя комнату соседнюю с тою, где граф лежал, мы встретили идущего к графу Я. В. Виллие, который тотчас же его остановил, объяснив, что движение может сделать ему вред.
Тогда граф приказал посадить себя в той же комнате на кресло против бюста (Александра I), на серебряной колонне стоящей; говорил со мною о многом, и когда подали огонь, просил меня читать ему газету, что продолжалось часа полтора; потом приказал положить себя на диван в комнате, где он лежал; но лежать не мог, сел на том же диване обложенный подушками и скончался с субботу утром в то самое время, когда за заутреней носили плащаницу кругом Грузинского собора.
Удостоверяю как очевидец, что граф, больной, медицины и докторов не бранил и скончался не всовывая в рот пальцев. Тело графа обмыли его люди, и я сам помогал надеть на него завещанную им полотняную рубашку покойного государя Александра Павловича. Г-на Романовича во все это время я при графе и в Грузине не видал.
В пятницу же вечером приехал Новгородский уездный предводитель дворянства А. Д. Тырков, который, как посторонний, к графу не входил, но в Грузине ночевал и в субботу, когда положили графа на стол, Тырков взял к себе ключи, а я запечатал стол и бюро, и отпечатал их, по приезде в Грузино в первый день светлого праздника для похорон графа, генерал-адъютант Клейнмихель, который и принял все в свое распоряжение.