Возвращение домой - часть 2
После ужина приходила баба Варя, неторопливо, обстоятельно делала уборку палаты. Обмахивала подоконник, протирала пол мокрой тряпкой на швабре. И всегда говорила больным что-то доброе, утешая, вселяя уверенность, что всё будет хорошо. Было желанно чувствовать её возле себя, слушать спокойный голос, видеть грузную фигуру в белом халате с завязками на спине, с обнажёнными по локоть руками, переваливающуюся на коротких, толстых ногах. Хотелось, чтобы она подольше не уходила.
Поправляя подушку и одеяло, она склонялась большим материнским лицом к Петру Ивановичу, смотрела с уверенной, спокойной добротой:
– Как чувствуешь, миленький? А ничего, ничего, поправишься. Что ж? И поболеешь, и поправишься. Давеча выписался один, выздоровел. А уж плох-то был, еле не помер. Доктора здесь хорошие. Слушайся, что тебе говорят, и будет хорошо.
Но вот баба Варя заканчивала уборку, уходя забирала свои ведро, швабру, тряпки, и в палате становилось совсем нерадостно – пусто и холодно.
Медленно, печально заканчивался день. Где-то садилось солнце, за окном постепенно темнело. Очертания тополя растворялись в вечерней синеве. Мир погружался в молчаливое оцепенение. В коридоре кто-то ещё бродил, слышались приглушенные голоса. В палате устанавливались неподвижность, молчание, и медленно, беззвучно катились часы. Наконец, в десять начиналась долгая ночь, а после одиннадцати затихали все звуки.
Ах, как долги были эти ночи! Никак не засыпая, вспоминая прожитую жизнь, Пётр Иванович снова и снова возвращался к далёкому детству, когда, накупавшись в сажалке до головной боли, они возвращались домой, а над ними летели ласточки, стремительно, с визгом, провожая прошедший день.
Образ матери вставал перед ним. Простая, добрая, всю себя отдававшая им, детям, постоянно занятая чем-то в доме и во дворе… Она умерла без него, он не мог приехать на похороны… В доме всё было просто и скромно: белёные стены, простая мебель, стол, за которым они делали уроки, диван, на котором отдыхал отец, вернувшись со службы… Потом война, революция, гражданская война,.. погромы, убийства, грабежи… Вооружённые люди пришли к ним в дом, увели отца, и он так и не вернулся домой,.. не обидевший никого в своей жизни… Нет, всё-таки личная жизнь была счастливой: институт, вступление в партию, быстрое продвижение по служебной лестнице, в конце которой он уже управляющий трестом. Это были лучшие годы: почёт, уважение, не только от сотрудников, но и со стороны городского начальства. Пришедшая разнарядка из Москвы выделяла тресту один орден Ленина, два Красного Знамени, другие ордена, медали. Он, не колеблясь, взял орден Ленина себе. А кто ещё заслуживал такую награду? Да, он по праву гордился орденом, и мысль, что таких людей, как он, совсем не много, грела его… Потом защита диссертации, переезд в Москву, работа в научно-исследовательском институте. Правда, в последнее время стало заметно со стороны начальства не то чтобы пренебрежение, но такое отношение, будто он такой, как все, будто орден Ленина и то, что он был управляющим трестом, не значат ничего… Со стороны молодёжи тоже отношение такое… Нет, всё-таки хорошего было больше. Конечно, были долгие годы нужды, вплоть до окончания института, но потом всё изменилось: счастливая женитьба, успешная служба, хорошие дети. Пусть сын и не пошёл по стопам отца, но он порядочный человек, не бездельник, не пьяница. А дочь? Любимица, любимые внуки… Да, только бы жить…
Наконец Петра Ивановича выписали. Видя, с каким трудом даётся ему каждое движение, превозмогая слёзы, полная мыслей об ужасном и близком, Надежда Васильевна с трудом сдерживала себя. Так неожиданно и так быстро! Вдвоём с Олегом они помогли ему одеться, вывели на улицу, кое-как посадили в такси на заднее сидение. Тяжело дыша, он обмяк потерявшей силу и волю грудой костей. Он сразу увидел, что ему вовсе не лучше. И то, что его выписали в таком состоянии, подействовало на него отрезвляюще. Ему было хуже, чем до операции. С большим напряжением истощённых сил совершил он этот переезд из больницы домой. С гадким дрожанием рук и ног, делая остановки через каждые две-три ступени, поддерживаемый Олегом и Надеждой Васильевной, кое-как взобрался на третий этаж, лифта в четырёхэтажном доме не было.
Дома он сразу же лёг в постель, долго не мог отдышаться и, видя, как засуетилась Надежда Васильевна и будто чем-то озабоченный отошёл Олег, догадался, что они всё давно уже знают и только хотят скрыть свои чувства, и осознал без крупицы надежды, что уже не подняться ему.
Потянулись беспросветные дни. Миновал август, подходил к концу сентябрь. Пётр Иванович слабел, утрачивал волю, и всё чаще сознание его выпадало из реальности. Он попадал в мир безрадостных видений, пугающих красноречивыми символами. Они говорили о страшном и неизбежном. Спутанным сознанием он понимал, что так надо. Всё то, что когда-то волновало и беспокоило его, желания относительно дома, сына, внуков, ушли. Было только одно: избавиться, выйти из состояния, в котором он оказался. И не было возможности, и нечем было помочь ему. Уходя на кухню, Надежда Васильевна плакала, хотелось по–бабьи выть.
Надежда Васильевна была из тех женщин, которые ради дорогого для них мужчины готовы на всё – на любые лишения, может быть даже на подвиг. Пётр Иванович был для неё кумиром, пророком. Ни одно его слово не подвергалось сомнению, а то, что он был предан семье и ей, вызывало в ней желание угождать, заботиться о нём, постоянно думать и стараться, чтобы ему было хорошо. Карьерные достижения его казались ей чудом, недоступным простому смертному.
Они поженились в самом конце НЭПа, и всё их супружество было спокойным, согласным, счастливым. Бережливость, накопительство, беспокойство о возможности в будущем неурядиц в государстве были у них общими и потому всякая экономия, всякий расчёт о том, как могут сложиться обстоятельства, были понимаемы ими одинаково и только укрепляли их отношения. Заботы о муже и детях были главным смыслом существования Надежды Васильевны, и судьба вознаградила её. Дочь Альбина окончила финансово-экономический институт, удачно вышла замуж, имела сына и дочь, жила в Ленинграде, работала в крупной проектной организации. Олег тоже был добрый, любящий сын, во многом похожий на отца, однако совершенно лишённый его житейской практичности, жил своими фантазиями, странными увлечениями, не думая о будущем. Самое тревожное, что, будучи уже сорока трёх лет, как видно не помышлял о женитьбе. Это было ненормально и беспокоило и отца, и мать. Отношения отца и сына, приведшие к конфликту, были мучительны для Надежды Васильевны. Как мать, она скорбела о сыне, но умом понимала, что Пётр Иванович прав.
Олег приезжал каждый день после работы и оставался до позднего вечера. Но у отца уже не было сил вести какие-то разговоры. Находясь в преддверии иного, он молчал, погружённый в забытьё. Высокий, с уже определившимся брюшком, в металлических, под золото, очках, подобных тем, что были у отца, поразительно повторявший его фигуру склонённой шеей, неторопливостью движений, Олег ходил по комнате взад-вперёд, сжимая и потирая, будто от холода, руки. Подсаживаясь к больному, долго смотрел ему в лицо. Отец лежал с закрытыми глазами, никак не реагируя на внешние сигналы. В кухне Олег смотрел на плачущую мать, страдая, оттого что не знал, как её утешить. Старая женщина, большая, внушительная, со следами прошлой, если не красоты, то, по крайней мере, представительности, была сокрушена надвигавшимся несчастьем. Но отдаваться горю было нельзя, нужно было поддерживать умирающего и выполнить свой долг перед ним до конца.
Заканчивался октябрь, шли дожди, холодный ветер срывал с деревьев последние листья, сумрачные, серые дни проходили один за другим. Пётр Иванович лежал на своей половине широкой супружеской кровати в комнате, сверкавшей полированной советской мебелью, хрусталём, зеркалами, увешанной и устланной коврами. Слева от него широкое окно пропускало скучные потоки неяркого света из маленького, уже безлистого сада во дворе.
На стене напротив кровати висели большие круглые часы в черном футляре с бронзовыми стрелками и циферблатом. Они равнодушно отсчитывали последние мгновения угасающей жизни.
Врачи предсказывали, что будут жестокие боли и смерть будет тяжёлой. Но болей не было. Были только: всё увеличивавшаяся слабость и тяжесть, шум в голове, спутанность мыслей, тупое, сдавливающее ощущение в теле. Мучительно было и то, что приходилось пользоваться помощью Надежды Васильевны в различных процедурах и отправлениях. Однако, по мере утраты сил и способности владеть сознанием, он перестал стыдиться своего жалкого тела и того гадкого, что исходило от него.
Ему становилось всё хуже. С утратой представлений и интереса к окружающему, в нём оставалось только одно: где-то застрявшее, неподвижное сознание неизбежности конца.
В один из дней, Надежды Васильевны в это время не было дома, он вдруг увидел в комнате ту женщину, которая снилась ему накануне операции. В длинных чёрных одеждах, как бы даже кружевных, покрывавших её с головы до самого пола, соблазняя молодостью и красотой, она улыбалась, манила его к себе. Он знал – это ложь, но, не смея противиться, пошёл за ней. Сделав шаг, каждый раз она оборачивалась и снова манила. И когда, ступив за порог, вышла на лестничную площадку, выжидательно глядя на него, он увидел, что улыбка исчезла, злобное старушечье лицо засверкало ужасными очами, и, не смотря на ужас, охвативший его, он сделал роковой шаг… Очнувшись, в поту, дрожащий от страха, только попытавшись и не имея сил даже чуть приподняться на постели, он понял, что здесь никого нет – он один и в комнате, и в квартире…
Поздно вечером приехала дочь с мужем. Пётр Иванович тяжело дышал. Надежда Васильевна сказала о дочери, которую он ждал, хотел видеть, часто спрашивал о ней, теперь же только глянул невидящими глазами, пробормотав что-то невнятное, и затих. Альбина, имевшая во внешности что-то и от отца, и от матери, долго сидела у постели умиравшего родителя, смотрела ему в лицо, гладила руку, говорила: "Папа, папочка…" Но он молчал. В кухне Надежда Васильевна рассказывала дочери и зятю, как начиналась и протекала болезнь. Обе женщины плакали. Муж Альбины в напряжённом молчании сидел скованно, неподвижно. Олег стоял перед окном, пряча страдающие, воспалённые глаза.
В положении больного наступали роковые часы. Он уже не владел сознанием. Образы и звуки, доходившие к нему из внешнего мира, преобразовывались тяжёлыми, мрачными абстракциями. Оставалось лишь задавленное где-то, чего нельзя было назвать и мыслью, о том ужасном, что неминуемо должно произойти, но где, когда, с кем, он уже не сознавал. Было тяжело и страшно, но как, почему – не было никаких представлений. Не было боли, не было воспоминаний. Оставалось только подсознательное желание избавиться от этого кошмара. И было ещё какое-то беспредметное, мучительное сожаление. О чём или о ком?.. В сознании это терялось.
Наступила ночь. В комнате горел ночник. Вся она была погружена в полумрак, кроме небольшого яркого круга, который ложился на пол, возле постели. Рассеянный свет тусклыми отражениями поблескивал в зеркалах, в хрустальных вазах, стоявших в нише буфета, в мебели, на бронзе часов. Альбина с мужем спали в соседней комнате. Надежда Васильевна – на своей половине постели – в халате, накрывшись пуховым платком, просыпаясь при малейшем движении больного.
За время болезни Петра Ивановича Надежда Васильевна похудела, осунулась, постарела, круглыми глазами, складками век, резче выступившим носом стала ещё больше похожа на сову. Все эти дни у неё не было ни минуты отдыха. Нужно было доставать что-то особенное для питания. Уборка, стирка, магазин, аптека, постоянное внимание к больному, уход за ним, и всё мысли, мысли: что теперь будет? как она будет жить? Часто вспоминала она тот обед, на который было потрачено столько стараний и сил, и то, что сказал тогда Фигуранский, те его несообразные слова. Нет, она думала о Фигуранском без недоброго чувства, без обиды. Она понимала, что он сказал просто так, не подумав. Он незлой человек, но зачем всё-таки он сказал те слова? Она была убеждена, что если бы не было тех слов, с Петром Ивановичем ничего бы не случилось, что это Фигуранский навлёк на Петра Ивановича беду.
Лёжа на спине, Пётр Иванович время от времени что-то бормотал, беспокойно и тяжело двигаясь на постели, снова надолго затихая. Душа его была во мраке. За окном стояла неподвижная, глухая ночь октября, последняя его ночь на земле, где всё было так дорого, чего так страшно и так мучительно было покинуть. О, как она была черна!
В последнем видении ему предстала старая его мать. Печальная, убогая, кроткая, она улыбалась ему:
– Сынок, ты устал, тебе тяжело, пойдём домой…
Жаркие слёзы полились у него.
– Ты много страдал, тебе нужно отдохнуть, идём…
Ему открылась дорога, убегавшая далеко-далеко. Кругом волновались пшеница, цветы. Солнца не было видно, но яркие его лучи заливали, пронизывая цветущие и зеленеющие пространства. Он слышал над головой лёгкий лепет тополиной листвы. Он вспомнил их. Дети бежали ему навстречу, смеясь, с охапками цветов, и откуда-то, волшебным хоралом ангельских голосов полилась неожиданная мелодия. Все печали и все страдания, всё, что казалось когда-то столь важным, ушло. Пение приближалось… Как давно он не был дома! Он купался в освобождающих потоках наступившего счастья. Оно звучало приветом отчей земли, затопляло все уголки и все частицы души… Но что это? Почему вдруг пение зазвучало сожалением и болью? О ком? Кто этот страдалец?.. Ах, это там… Это давно… Этого больше не будет… И душа затрепетала, оставляя всё то, что привязывало к земле, обратясь к запредельному, обретая свободу…
После похорон и всех, связных с ними тяжёлых обстоятельств, после того, как родственники и сослуживцы, оказав помощь и выполнив свой долг, вернулись к собственным заботам, оставшись одна в квартире и вволю наплакавшись, не зная, за что взяться и что теперь делать, Надежда Васильевна с горечью вспоминала то, что было и то, чем всё закончилось, испытывая при таком сопоставлении обиду, недоумение, растерянность. Он, Пётр Иванович – высокий, красавец, в отличном костюме, с орденом Ленина на груди, управляющий трестом, руководитель большого числа сотрудников, почитаемый городскими властями, принятый у министра, удостоившийся рукопожатия самого Кагановича на приёме в Кремле, – такой человек окончил дни свои так, будто ничем не отличался от других, кто не имел никаких заслуг… Жалкая больница, где с ним обошлись казённо и равнодушно, убогое кладбище, на похоронах лишь несколько сослуживцев из отдела. Даже Чреватов и Фигуранский не пришли, был только Николаев, и тот куда-то заспешил… Чуркин только,.. он всё организовал,.. да, благодаря ему…
Всё, что было, чего достиг покойный в своей жизни, оказывается не стоило ничего… Что же тогда она? Что остаётся ей?.. Когда-то жена управляющего трестом, пользовавшаяся уважением и вниманием сотрудников, также и в городе… Она не была тщеславна, это совсем не то… А теперь остаются одиночество, пустота… Дети? Но у них своя жизнь… Ах, Пётр Иванович, дорогой, любимый... ушёл, оставил её одну…
Если тебе понравился данный рассказ, то почему бы тебе не подписаться и не поставить лайк?