Возвращение домой - часть 1
Да, жена была единственной женщиной, которую он любил, в этом ему повезло. Впрочем, жаловаться на судьбу не было причин. Он имел в жизни многое, чего не имели другие: хорошая семья, сложившаяся карьера, правительственные награды, хотя и небольшая, но достаточная, московская квартира, кандидатская степень, спокойная, хорошо оплачиваемая работа последние пятнадцать лет, наконец, неизменно крепкое здоровье, большой запас нерастраченных сил – так, по крайней мере, думалось ему. Хотелось жить. К тому же шестьдесят семь лет не такие уж годы. Хотелось существовать в своей удобной, покойной квартире, на которую он не пожалел средств, чтобы всё в ней радовало; засыпать и просыпаться в привычной постели; чувствовать возле себя присутствие жены, верной подруги. Хотелось ещё вырастить внуков, участвовать в каждом дне многообразной и в общем-то щедрой к нему жизни. Неужели всё может кончиться? И так быстро?
Узнав, что его кладут в больницу, Надежда Васильевн почуяла недоброе, но сдержалась в выражении своего отношения. С вечера Пётр Иванович принял ванну. Надежда Васильевна помогла собрать необходимые вещи, продукты. Утром он побрился, позавтракал, опять беспокоя жену отсутствием аппетита, чувствовал себя неважно, мрачные переживания овладели им, он старался не показывать их, был, как обычно, неторопливо внимателен в сборах. И они отправились в больницу.
При прощании в приёмном покое – уже в больничной одежде, сделавшись сразу маленьким, узкоплечим, с отвислым животом под синей байковой курткой, – нехорошие предчувствия новой волной нахлынули на него, и это же состояние он увидел в глазах жены, старавшейся скрыть волнение и растерянность.
Он пошёл по коридорам, отдававшим холодной, больничной чистотой, наполненным призраками болезней и предвестников смерти, и когда сестра показала его место в палате, сел на койку и долго сидел, не зная, что делать и куда себя девать. Сложив в тумбочку туалетные принадлежности, кулёк с продуктами, тетрадку, карандаш, пощупал и переложил подушку, потрогал одеяло. Никогда раньше он не лежал в больнице, и увиденное неприятно поразило его: шесть человек в палате, застиранные простыни с чёрными пятнами, видимо, крови, ком подушки, набитой каким-то веретьём, убогая наволочка без застёжек, одеяло, внушавшее брезгливое чувство. Горечь шевельнулась в нём: он, заслуженный человек, управляющий трестом, орденоносец, кандидат наук, имевший в своё время в подчинении штат сотрудников, исчисляемый сотнями человек, и вот оказался в таком месте и в такой обстановке.
Больные разговаривали между собой, кто-то читал газету, лёжа поверх одеяла, один больной находился под капельницей. Из коридора пришёл малый лет тридцати пяти с серыми жёсткими волосами и перебитым в драке носом.
– Что, дед, на операцию? – спросил он с холодным равнодушием.
– На обследование, – дружелюбно улыбнулся Пётр Иванович.
– Сначала обследуют, потом на операцию, – строго заметил малый, – здесь почти все так.
Пётр Иванович нерешительно покашлял.
– Лицо у тебя плохое, – заключил малый, – тут один помер вчера, тоже старик, после операции.
После таких откровений на душе Петра Ивановича заскребло.
При обходе лечащий врач – внимательный, серьёзный, лет сорока пяти – поговорил с Петром Ивановичем, рассказал о предстоящих процедурах, анализах, и уже после обеда он начал принимать лекарства.
После ужина Пётр Иванович стоял возле окна и смотрел, как за больничным садом, за высокими домами, где-то далеко, за Москвой, где протекала многосложная жизнь, садилось остывающее солнце.
Что такое была вся эта жизнь? – думал он. Выйдя из состояния ничтожного, мизерного, он получил высшее образование, достиг высокого положения, имеет орден Ленина, кандидатскую степень, он, который общался с сильными мира сего, теперь среди каких-то непонятных людей, и какой-то тип тычет ему, называет дедом, и для врача он всего лишь один из многих. Чего же он добился? Чем всё-таки была для него эта жизнь? Возможно впервые за все прошедшие годы, глядя на заходящее солнце, на раскинувшиеся среди городских строений сады и рощи, он подумал о безмерной щедрости и богатствах природы, в чём до сих пор не нуждался, так как это было слишком доступно и доступно для всех. Он не испытывал нужды в том, что не стоило ничего. Теперь, созерцая картину угасавшего дня, он почувствовал смутное сожаление о чём-то. О чём? Наверное, о том, что жизнь состоит всё-таки не из одних окладов, премий, повышений по службе, приобретений. А то, что было другое и, может быть, более важное – почему этого он не замечал?
Ночью он долго не мог уснуть. Мешали мысли, которые всё лезли в голову, даже не мысли, а какая-то нервная, душевная напряжённость, то состояние, когда сознание не может отключиться, несмотря на возрастающую усталость. Уснул только под утро. Ему приснилось, будто шёл он какими-то тёмными, тесными коридорами, и странное, тягостное чувство давило ему душу. Он искал свой дом, должен был вернуться к нему, хотя это почему-то было ему тяжело. Оказавшись в большой, тёмной и пустой комнате, он увидел там своих отца и мать. Они чем-то были заняты. Стоя к нему спиной, они ни словом не обмолвились между собой и ничего не сказали ему, даже, наверное, не видели его. Внезапно в комнату вошёл кто-то жестокий и непреклонный и, показав на него, крикнул злобно: "Вот он!" И от этого возгласа, от какого-то утробного страха душа его оцепенела… Потом он карабкался по отвесной круче на гору. Под ним, уходя далеко вниз, зияла бездонная пропасть. И вот, объятый страхом, он сорвался туда – во мрак, в небытие…
Весь день после этого Петра Ивановича томило чувство, вызванное ночными видениями, он невольно связывал их с настоящим своим положением и всё больше тревожился неизвестностью будущего, тем более что состояние его оставалось прежним и даже как будто ухудшалось.
Пётр Иванович не был мечтателем, фантазёром и всю жизнь видел перед собой только конкретную практическую цель, сущность которой не менялась никогда: добыть как можно больше благ для себя и своей семьи. Прожив достаточно долгую жизнь, в течение которой система, называвшая себя социалистической, совершала самые неожиданные кульбиты, как правило, в худшую сторону, пережив времена страшные, он, в полном согласии с Надеждой Васильевной, сделал дома большой запас продовольствия, главным образом в виде консервов – мясных и рыбных, которых насчитывалось уже более двухсот банок. Будучи членом партии, а значит, и частицей системы, в душе, разумеется скрытно, он оставался при своих убеждениях. Потому, читая в газетах, что жизнь в советской стране становится всё лучше и лучше, он только усмехался. Он хорошо помнил НЭП, после которого сразу же всё исчезло, помнил коллективизацию, голодные годы, войну, да и многое другое. Потому сделанный им домашний запас вселял в него спокойствие и довольство собой.
С другой стороны, в своей сознательной жизни он не прочёл ни одной книги, не только из тех, что составляют духовные сокровища человечества, но и вообще никакой другой, разве что то немногое, чему обязывала школа и что было давным-давно забыто. Будучи происхождением из южных областей, проведя большую часть жизни в провинции, в языке и в говоре его сохранялись областничества, несмотря на то, что последние пятнадцать лет жил он в Москве. И он говорил "подпися" вместо "подписи", или "всёй" вместо правильного "всей". Чтение его составляли научные статьи, специальная литература. Кино и телевизор были для него достаточным развлечением. Духовную пищу он черпал из газеты "Правда". Потому вся жизнь для него состояла из длинного перечня повышений по службе, полученных наград и премий, приобретённых вещей. Он прекрасно помнил, сколько зарабатывал в таком-то году, сколько в это время стоили свинина и говядина, водка, коньяк, изделия из хлопчатобумажных и шерстяных тканей, помнил какой именно и при каких обстоятельствах приобрёл он тогда костюм, помнил всех своих начальников – и непосредственных, и тех, которые стояли выше на служебной лестнице. Но совершенно начисто из его памяти выветрились образы природы и тех людей, отношения с которыми выпадали из привычного круга служебных или корыстных, да ему было бы просто смешно держать их в голове. Тем более неожиданным явилось сложное и странное чувство, пережитое им во время последней прогулки в больничном саду, когда он услышал над головой, будто впервые, протяжный, мечтательный шум в вершинах старинных берёз, когда внезапно голос природы этот напомнил ему о некоем, другом, величии, мысль о котором не занимала его никогда, – он не знал о нём ничего, не интересовался им, – и вот, внезапно осознал его над собой с чувством, от которого мучительно сдавило душу, и в ней забрезжило понимание своего ничтожества перед ним. И он подумал о том, что эти берёзы будут шуметь и тогда, когда его уже не будет на земле.
Последующие дни тело Петра Ивановича всесторонне анализировалось и обследовалось. Ему давали таблетки, делали уколы, брали на анализ кровь и мочу. Наконец, когда было сделано всё, что нужно, ему было объявлено, что у него камни в желчном пузыре, удалить которые совершенно необходимо, так как наличие их угрожает поджелудочной железе.
Операции Пётр Иванович испугался, ибо был убеждён, что любая, даже самая пустяковая, таит опасность для жизни, тем более опасной была операция на брюшной полости. Но так как другого выхода не было, он вынужден был покориться. Беспокоило, однако, и то, что, как ему казалось, даже теперь от него что-то скрывают. В кратких, уклончивых ответах врачей он улавливал, что ему говорят не всю правду, и он готовился к худшему.
Всё то время, которое Пётр Иванович находился в больнице, он был окружён заботами семьи – жены и детей. О Надежде Васильевне нечего и говорить – она посещала больного ежедневно. Любимая дочь Альбина обещала приехать из Ленинграда, и часто отца навещал сын Олег.
Сорокатрёхлетний сын, по специальности экономист, жил холостяком и всё свободное время отдавал увлечению биологией, познанию растительного и отчасти животного мира. Покупал книги, учебники из этой области, имел дома микроскоп, постоянно вёл какие-то наблюдения, делал записи, в отпуске старался посетить интересные для него места и мог часами увлечённо говорить о растениях и насекомых, о том удивительном и прекрасном, чем богата природа. Он делал также зарисовки пейзажей, хотя был неважным художником, фотографировал отдельные растения, впечатляющие виды тех мест, где бывал. И всем этим заслужил репутацию оригинала и чудака. Окружающим было непонятно его увлечение, в отце против него всё больше увеличивалось раздражение. Пётр Иванович настойчиво убеждал сына готовить диссертацию, писать научные статьи – это даст приличный и устойчивый материальный достаток. И потом, жениться надо – сорок три года, в этом возрасте люди имеют взрослых детей, надо думать о будущем, нельзя одному прожить весь век. Последний разговор отца с сыном был резким и тяжёлым.
– Что тебе дали твои цветочки и букашки? Что они тебе дадут? – спрашивал в раздражении Пётр Иванович. – Ты же не специалист. Это просто баловство, детство, пустая трата времени, тебе уже сорок три года!
– Да, да, вечный этот вопрос: что мне это даёт? – возражал Олег, чувствуя, что и он начинает раздражаться. – Но я не собираюсь сушить мозги вашими диссертациями, печатать никому ненужные статейки. Я получаю вполне достаточно, зачем мне больше? У меня есть всё: я одет, сыт, плачу за квартиру. Почему я экономист, а не биолог? Да, это недоразумение, и ты знаешь, что я стал экономистом благодаря твоему настойчивому желанию. Но всё равно – работой своей я не пренебрегаю, думаю, что меня ценят как работника, я занимаю хорошую должность. Работа даёт мне достаточный заработок и позволяет посвящать оставшееся время любимому делу. Я понимаю – я дилетант, но то, что я делаю, я делаю не ради научных открытий, а только для удовлетворения душевной потребности, мне интересно это… Почему я не женюсь?.. Не знаю… Не вижу, на ком…
Да, с сыном получилось не очень, не так, как хотелось. Конечно, он не пьяница, не распутник, занимает неплохую относительно должность. Но без степени карьеры не сделаешь. К тому же отказался вступить в партию, а это значит, дальнейшее продвижение для него закрыто… А какие надежды связывались у него с рождением сына! Что ж, много в то время они не могли дать. Это теперь детей учат музыке, иностранным языкам, отдают в балет, спортом можно заниматься каким угодно. А тогда? Ну, купили ему баян, ходил в кружок, а желанья не было – всё оказалось без толку. Вот букашки, цветочки – да, это всегда интересовало его. А какой в этом прок? Да ведь своего ума не вложишь. Только вот дочь доставляет отраду отцовскому сердцу. Муж – кандидат, член партии, второй секретарь райкома, двое детей, сама имеет высшее образование – для женщины этого достаточно. Дети хорошие. Но всё-таки – это же дочь, женщина, у внуков другая фамилия.
Надежда Васильевна обожала супруга. Всякое его суждение воспринималось ею как совершенная истина. Взгляды и желания Петра Ивановича касательно воспитания детей, их будущего, не подвергались ни малейшему сомнению. Она целиком была согласна с ним. Однако, как мать и как женщина, не могла ни осуждать, ни упрекать в чём бы то ни было своих детей. Она страдала от того, что между отцом и сыном были раздражение и разлад.
Теперь, когда Пётр Иванович оказался в больнице, взаимные отношения его с сыном переменились. При посещении отца Олег был ласков и мягок, спрашивал, что ему нужно, как он себя чувствует, старался вселить в него уверенность в благополучном исходе болезни. Отец тоже смягчился, и они уже говорили только о том, в чём не было между ними несогласия. Надежде Васильевне это приносило грустную радость.
За день до операции Пётр Иванович был переведён из шестиместной палаты в четырёхместную. Находясь под впечатлением разговора с женой, особенно внимательной к нему в последний раз, полный беспорядочных мыслей, он чувствовал нарастающую тревогу.
В эту ночь ему опять снилось мучительное, тяжёлое. Снова он видел родительский дом, совсем непохожий на тот, который был на самом деле. И всё было как-то нехорошо, мертво, призрачно – сумрак, молчание, убожество. Он откуда-то приехал и, только что с поезда, пройдя какими-то загаженными дворами, очутился перед домом, в котором, он знал, его ожидали отец и мать. На этот раз он обошёл всё кругом, заглянул в окна, в комнаты, но никого не увидел. Перейдя постылый двор, он оказался перед калиткой, которая вела в сад, тоже какой-то мёртвый, ненастоящий, с изломанными, безлистыми ветвями. Странная женщина, стоявшая возле калитки, молча пропустила его. Он попал то ли в комнату, то ли в сарай, и внезапно та женщина явилась здесь. Она обхватила его, и с отвращением он будто совокупился с нею. И сейчас же увидел, как она мерзка и злобна. Захохотав дьявольским смехом, она стала чем-то швырять в него, после чего наступили мрак, ночь, небытие…
Очнувшись от тягостных видений, он оставался лежать придавленный ими, не в силах освободиться от них. Молчание больничной ночи окружало его. Ему невыносимо, до боли, захотелось домой, в свою квартиру, в свою постель – да, в любимую, привычную свою постель. Не эти мучительно мёртвые звуки, вплетающиеся в каменную тишину больницы, а живое спокойствие спящего дома, и рядом чуть слышное дыхание её, которая – друг, единственный, навсегда,.. тепло, которым она всю жизнь дарила его… И когда он думал так о ней, о доме, глаза покрывались влагой. Оставленный, покинутый, он плакал в этой холодной, мёртвой тишине, он, который никогда в жизни не уронил слезы.
Операция состоялась на следующий день. Придя в себя после наркоза в своей палате, увидев в окне всё то же небо и уже знакомый тополь, он произнёс мысленно "жив" и долго лежал с закрытыми глазами, куда-то уплывая, срываясь, весь во власти болезненных ощущений.
День тянулся бесконечно долго. Кто-то склонялся над ним, заглядывал в лицо, о чём-то спрашивал. Будто из тумана возникало лицо Надежды Васильевны, Олега. Он снова впадал в забытьё, засыпал, пробуждался и лежал неподвижно, отчуждённый всей жизненной суеты.
Тяжела, безнадёжно томительна была долгая ночь – словно мучительный, бесцельный переход через пустыню, которой не будет конца. Какие-то звуки, будто из иных миров, доходили до него. То ли это казалось, то ли в самом деле, кому-то было плохо. Будто кто-то пробегал по коридору, и где-то с угнетающей настойчивостью, далеко-далеко, печально и одиноко хлопала дверь. Да нет же, кто-то говорил ему, всё обошлось, операция прошла успешно, теперь всё будет хорошо.
После операции не только Надежда Васильевна, но и Олег навещали его каждый день. Операция подтвердила диагноз неизлечимой, страшной болезни, неизбежную, скорую смерть. Трудно и невозможно было поверить, что ещё месяц назад этот человек ничем не вызывал опасений о его жизни, был полон сил, ходил на работу, жил надеждами и планами на будущее. Но нельзя было показать, что положение безнадёжно, и Надежда Васильевна из всех сил старалась выглядеть и вести себя так, будто всё страшное осталось позади.
Стал совсем другим и Олег, стараясь сдерживать в себе сыновнее волнение. Простёртое тело отца было жалким, беспомощным, вызывало страдание о нём.
– Как чувствуешь себя, папа? Что тебе принести? Чего ты хочешь? – спрашивал он, держа в своей руке бессильную руку старика, думая, что да – был не лучшим сыном.
Навестить Петра Ивановича приходили с работы, сотрудницы из лаборатории. Зашёл однажды Чреватов, занявший весь проход возле постели больного. Посидел, порокотал, рассказал об институте, о работе учёного совета, пожелал скорейшего выздоровления.
Через несколько дней Петру Ивановичу стало лучше, потом ещё лучше, и он стал думать, что дело идёт на поправку. И сразу произошёл душевный подъём, мрачные мысли, опасения рассеялись, как будто появился аппетит, вроде бы уменьшились болезненные ощущения в животе. Во время обхода доктор называл его молодцом, говорил ободряющие слова. И Пётр Иванович думал, что худшее миновало.
Долгими часами лежания в постели он стал замечать то, что происходило в палате. У противоположной стены, возле окна, лежал Федюкин, человек лет тридцати или чуть больше, сохранивший черты атлетического сложения. Глаза под густыми сросшимися бровями, в тёмных впадинах, горели огнём болезненной страсти. Время от времени он обращался к своему соседу Кашкалову, который отвечал коротко, односложно, думая о своём. Федюкин болел не один год. Вспоминая вслух прошлую жизнь, с упоением описывал картины южных курортов и санаториев, где он лечился, где ему довелось побывать, и когда молчал, чувствовалось, что он целиком там, где осталось всё лучшее, и уже не надеется ни на что. К нему приходила мать, большая, громоздкая женщина, иногда бывал брат. Они рассказывали о домашних делах, он слушал и молчал, не спрашивая ни о чём.
Кашкалов разражался тирадами относительно больничных порядков, но больше молчал, с женой, которая регулярно посещала его, худенькой, пугливой женщиной, был резок и холоден, постоянно требовал от неё что-либо, не стеснялся громко обзывать дурой. Она была кротка и терпелива.
Четвёртый обитатель палаты Умнов, пятидесятилетний, чёрный, худой, медленно отходил после тяжёлой операции, и жена с дочерью, посещавшие его, сидели у его постели тихо и скорбно.
Доктор, внимательный и спокойный, совершая обход в сопровождении сестры, которая записывала в тетрадку его указания относительно больных, успевал сказать каждому что-нибудь, подбодрить или пожурить за пессимизм, за упадочное настроение. Возле Петра Ивановича он не задерживался, бегло пощупав пульс, скользнув взглядом по лицу. Говорил: "Ну, здесь всё в порядке". И шёл дальше.
Днём Пётр Иванович принимал лекарства, покорно мерил температуру, с нетерпением ждал прихода Надежды Васильевны и Олега, после посещения которых становилось особенно тоскливо.
К вечеру жизнь в больнице замирала. Заканчивались осмотры, лечебные процедуры. Больные гуляли в саду, ужинали, в холле смотрели телевизор.
Продолжение в следующем посте...
Если тебе понравился данный рассказ, то почему бы тебе не подписаться и не поставить лайк?