Воскресным июльским днём на квартире кандидата технических наук Петра Ивановича Улезло обедали шестеро: сам Пётр Иванович, его супруга, Надежда Васильевна, а также добрые их приятели – Сергей Николаевич Чреватов с женой, Анной Павловной и Виктор Георгиевич Фигуранский тоже с женой, Маргаритой Андреевной. День был прекрасный, обед во всех отношениях приятный – и тем, что было подано к столу, и деловым, товарищеским общением, которое объединяло хозяев и гостей.
Пётр Иванович прошёл путь от простого инженера до управляющего трестом, имел орден Ленина, другие награды, был в сознании своих достижений на житейском поприще и оценивал людей прежде всего с точки зрения того, что они дали государству, производству, науке, какая вообще была от них польза. Потому сегодняшние гости не были случайными или малозначительными людьми, но были до некоторой степени ещё и единомышленники. Чреватов – доктор, профессор, руководитель лаборатории, специалист, известный в научных кругах, имевший массу печатных трудов, патенты на изобретения, член учёного совета. Невысокий, приземистый, однако необычайно широкий, с большими головой и лицом, с лысиной, в очках, обладавший весьма густым, низким басом, вместе с тем – свойством выражаться спокойно, убедительно, аргументированно. Анна Павловна – на голову выше супруга, но также крупная, монументальная, с объёмным бюстом, и тоже учёная дама – кандидат наук, заведующая сектором аспирантуры, также владеющая способностью говорить научно, авторитетно. Фигуранский – учёный секретарь, разумеется, кандидат, человек, близкий директору, интеллигент, умевший высказаться дельно и литературно по любому вопросу, с обширной лысиной, искусно замаскированной косицами жидких волос, впрочем, приятной наружности. Маргарита Андреевна – моложавая, с некоторой претензией в наряде и манерах, в разговоре, в словах, как бы изысканных – преподаватель английского языка в университете. И только Надежда Васильевна была просто домохозяйкой, хотя, инженер, окончившая курс вместе с Петром Ивановичем в одной группе, посвятившая себя после замужества дому, супругу, семье.
Разговоры велись на разные темы, но больше о работе, науке. Обсуждали положение дел в институте, в отрасли, говорили о последнем заседании учёного совета. Женщины наравне с мужчинами высказывались по вопросам серьёзным, научным, можно сказать даже – государственным. Маргарита Андреевна говорила о недочётах в части преподавания иностранных языков в высших учебных заведениях. Анна Павловна ратовала за ужесточение правил приёма в аспирантуру и сдачи кандидатского минимума. Мужчины пили коньяк и водку, женщины – лёгкое вино. Надежда Васильевна, не участвуя в учёных разговорах, озабоченная обязанностями хозяйки, следила, чтобы яства и закуски на столе не убывали и гостям не было бы ни в чём недостатка.
Стали говорить о недавних назначениях по институту, о сотрудниках, получивших служебное повышение. Для Петра Ивановича это была животрепещущая тема.
– Вот – Николаев, – сказал он, добродушно покашливая, – человек ещё молодой, а уже начальник отдела. А что он дал науке? производству?
– Человек молодой, – солидно возразил Чреватов, – но подаёт надежды.
– У него недавно вышла серьёзная работа по кристаллизации углерода при сверхвысоких давлениях, – включился Фигуранский. – Есть и другие работы.
– Нет, ведь он блестяще закончил аспирантуру, – заметила Анна Павловна.
– Да, – подтвердил Фигуранский, – и отлично защитил диссертацию. Ни одного чёрного шара.
Пётр Иванович был руководителем лаборатории и втайне сам рассчитывал, имея в виду свои заслуги, получить желанное место начальника отдела. При всём своём добродушии ему всё же было обидно оказаться в подчинении человеку вдвое моложе себя, не имевшего, как он полагал, достаточных оснований занимать такую должность. Он стал перечислять сотрудников института, всё примерно своего возраста, бывших в прошлом крупными руководителями производства, большими начальниками министерства, – как пример солидных государственных мужей и как людей, достойных занимать высокие должности в институте. И Чреватов, и Фигуранский отлично понимали пафос высказывания Петра Ивановича, однако, хотя отчасти они и сочувствовали ему, веяния нового времени накладывали отпечаток на их отношение к происходящим переменам. Сознавая сущность напористых, амбициозных молодых людей, подобных Николаеву, они понимали, что будущее и в науке, и в государстве всё равно за ними. Женщинам это было неинтересно. Разговор перешёл на детей и внуков. Заговорили о новом лекарстве, будто бы чудодейственном, перешли на болезни, вспомнили общего знакомого, которому исполнилось девяносто лет.
– Старые люди не чета нынешним, – сказал Фигуранский, – народ крепкий, долгожители. Вот хотя бы Пётр Иванович – человек никогда не болеет, будет жить сто лет, не то, что мы, грешные, – Фигуранский был двадцатью пятью годами моложе Петра Ивановича.
Надежда Васильевна тревожно вскинула глаза. Зачем он это говорит? Сглазит! Пётр Иванович ответил старческим смешком – он тоже счёл слова Фигуранского нехорошего значения.
– Все мы живём столько, сколько нам отпущено, – примирительно заметил Чреватов.
Было умеренно выпито и много съедено из того обилия блюд и закусок, приготовленных Надеждой Васильевной, большой кулинаркой, которыми она не уставала потчевать гостей. Долго потом пили чай и тоже с какими-то вкуснейшими изделиями Надежды Васильевны. Анна Павловна и Маргарита Андреевна спрашивали рецепты. Гости отмечали хлебосольство хозяев, хвалили устройство квартиры, обстановку, говорили о разном другом. Наконец стали прощаться. Пригласили хозяев выйти на улицу, пройтись по свежему воздуху, на солнце. Хозяева отказались: Надежде Васильевне нужно было убираться, а Пётр Иванович презирал всякие бесцельные блуждания. Гости откланялись и ушли.
Надежда Васильевна принялось убирать посуду. Пётр Иванович пошёл в спальню. Гости, обед – всё было прекрасно, но было обстоятельство, которое беспокоило и которое во время обеда вдруг особенно чувствительно дало о себе знать – странное ощущение в правой стороне живота. Правду сказать, он уже недели две чувствовал какую-то неловкость в себе, но всё как-то глухо, неясно. Был и какой-то необъяснимый привкус во рту, побаливало почему-то в правом плече, но, главное – ощущение тяжести в правой стороне живота. Теперь же, именно во время обеда, это ощущение неожиданно усилилось, стало более определённым, и хотя выраженной боли не было, но то, что длилось это уже какое-то время и внезапно столь отчётливо дало знать о себе теперь, отвело его от всех других мыслей, заставив сосредоточиться на этом пункте. "Кажется, я заболел" – подумал он. Вспомнились слова Фигуранского, и хотя Пётр Иванович не был склонен к предрассудкам, всё-таки они оставили осадок в душе.
Он лёг на кровать, расслабился, стал вникать в своё состояние внимательно и ещё более отчётливо ощутил тяжесть в правом боку. Вошла Надежда Васильевна.
– Как ты себя чувствуешь? Тебе плохо? – спросила она, женским чутьём угадывая неладное.
– Нет, ничего, – ответил Пётр Иванович, не желая беспокоить супругу, – так, немного тянет в боку.
– Нет, ты сходи в поликлинику, завтра сходи, – заволновалась Надежда Васильевна.
Она и сама заметила какие-то изменения в нём – цвет лица стал какой-то другой, снизился аппетит. Прежде он ел много, охотно и, главное, не был разборчив в еде. Теперь стал отказываться от того, что прежде нравилось.
Надежда Васильевна, крупная женщина с круглыми глазами, с приплюснутым прямым и длинным носом, делавшими её похожей на сову, была хозяйственна, домовита, преданна мужу и семье. Порядок в доме, особенно качественное питание, были её постоянной заботой. Супруги удивительным образом подходили друг другу. Ни он, ни она никогда даже не помышляли о том, чтобы изменить другому. Надежда Васильевна свято верила, что Пётр Иванович самый красивый мужчина, самый умный человек и самый преданный муж. Пётр Иванович чувствовал это, был благодарен и лучшей жены и женщины для себя не представлял. Заботы, тревоги, радости – всё у них было общее. Общим было и отсутствие других интересов, кроме семьи, её благополучия, которое представлялось исключительно в области материального достатка, карьерных достижений и почестей. Тревога о здоровье любого из супругов всегда была искренней. Сказанное за обедом Фигуранским не выходило из головы Надежды Васильевны.
На другой день Пётр Иванович встал с тем же неприятным ощущением в боку. Тяга не ослабевала, а, кажется, стала более отчётливой. Ночью снилось что-то тяжёлое, тёмное. Он совершил утренний туалет, позавтракал без аппетита – во рту опять была горечь. Супруги ещё обговорили самочувствие Петра Ивановича, и было решено окончательно: да, надо показаться врачу.
В поликлинике, дождавшись своей очереди, Пётр Иванович предстал перед доктором – пожилым, гладко выбритым, в строгих очках. Доктор велел обнажиться, внимательно осмотрел Петра Ивановича, прослушал, приказал лечь на кушетку, долго мял рыхлый, толстый живот, каждый раз спрашивая: "Больно?" И в некоторых местах было действительно больно. Потом разрешил одеться, стал быстро писать. Закончив, сверкнув очками, сказал:
– Сделаете анализы, – вот направления, – придёте, когда будут готовы.
Через два дня, просмотрев данные анализов, доктор заявил, что для полного обследования и окончательного суждения о диагнозе необходимо лечь в больницу. И Пётр Иванович будто очнулся: дело принимало нешуточный оборот. Он рассчитывал, что будет назначено домашнее лечение, но никак не думал о больнице. Что ж? Приходилось подчиниться.
Несмотря на внешние признаки старости, старческую походку мелкими шажками, склонённую выю, в свои шестьдесят семь лет Пётр Иванович не знал, что такое сердце, желудок, давление, понятия не имел, что это значит – лежать в больнице, и своего подчинённого сотрудника Чуркина, который часто бюллетенил, в глубине души считал симулянтом. Высокий и крупный в расцвете лет, к старости он стал усыхать, сделался меньше, но это было естественное старение, и те, кто работал с ним, знали, что он вынослив и крепок. Правда, однако, состояла в том, что и бодрость, и выносливость, и трудолюбие, которыми он удивлял, больше происходили из опасения, что его могут отправить на пенсию, и тогда он лишится положения, работы, приличного жалования. К тому же в жизни своей он ничего другого не знал и не умел, ничем не интересовался помимо службы и потому, уйди он на пенсию, ему просто нечем было бы занять свободное время, и он чувствовал, что, оставшись не у дел, долго не протянет. Потому он проявлял всё больше рвения, стремясь создать о себе представление, как о незаменимом работнике. И действительно, много работал, и даже готовил докторскую диссертацию, которая подтвердила бы авторитет ценного сотрудника, существенно увеличила бы оклад и, конечно, пролила бы бальзам отнюдь не смирённому годами самолюбию.
Выйдя из поликлиники, Петр Иванович отправился на работу.
Институт жил привычной каждодневной жизнью. В вестибюле висело объявление о заседании учёного совета, назначенного для рассмотрения очередного отчёта по научной проблеме. В коридоре встретился Чреватов – широчайший, квадратный, с лошадиным черепом. Остановились, раскланялись.
– Сегодня учёный совет. Будете? – пробасил Чреватов.
– Нет… к сожалению, – покашлял с обычной своей улыбкой Пётр Иванович.
– Что так? – удивился Чреватов.
– В больницу кладут… – объяснил Пётр Иванович.
– Что такое? Как так? Невероятно! Это после нашего воскресного заседания? Мы, кажется, были вполне умеренны.
– Нет… просто обследование… Кладут на обследование, – как бы извинялся Пётр Иванович.
– А! Ну что ж, обследоваться надо. Ну, желаю, чтобы всё оказалось в порядке.
Поздоровавшись с сотрудниками, не обращаясь ни к кому отдельно, Пётр Иванович сел к своему столу, достал из него вещи, принадлежавшие лично ему: кружку, из которой он пил чай, электрический кипятильник, ложечку, ножик, полпачки сухого чая, сложил их в портфель. В душе, однако, что-то дрогнуло: "Зачем я всё это делаю? Ведь я же вернусь, наверное, скоро".
Не вникая в суть, он подписал две или три бумаги приходившим посетителям. Потом захватил оказавшуюся под рукой стопку чистой бумаги, взял коробочку с кнопками, несколько карандашей, резинку, пузырёк конторского клея, линейку, точилку для карандашей, новую папку, всё это сложил в портфель. Все срочные и несрочные дела и документы лежали приготовленные для просмотра, но он не прикоснулся к ним. И чувство, что вот он уходит, а что дальше? не покидало его. Он зашёл к начальнику отдела, тому самому Николаеву, который был более чем вдвое моложе его, отношение которого к Петру Ивановичу, к его заслуженному прошлому, было обидно равнодушным.
Николаев, молодой человек, сухой, с цепким взглядом, что-то писал; не отрываясь, жестом, пригласил Петра Ивановича присесть, закончив писать, обратил к нему вопрошающую начальственность.
– Я тут ложусь в больницу, – как всегда покашляв и с той же улыбкой сказал Пётр Иванович, – на обследование.
– Да? Заболели? Будем надеяться, ненадолго, – прохладно улыбнулся Николаев, – передайте дела Чуркину.
Николаев встал, подал руку Петру Ивановичу:
– Выздоравливайте, – и вернулся к своим бумагам.
Так равнодушно, так холодно, однако Пётр Иванович умел не показывать свои чувства. Попрощавшись с подчинёнными, он сказал, что ложится на обследование, улыбнулся, глядя на их удивлённые лица, взял портфель и ушёл. И никто не подумал, что он уже не вернётся.
Он не пошёл на автобусную остановку, но решил пройтись пешком, не спеша, обдумать своё положение, разобраться в мыслях, что было на душе.
Снова был жаркий, солнечный день. По улице, знойно сверкая стеклом и металлом, проносились автомобили. Тротуар был в пятнистой тени. Мимо, навстречу, или обгоняя, шли прохожие. Он был один из них – в чесучовых брюках и летней сорочке-безрукавке, с видавшим виды портфелем в руке, в белой седине негустых, прилизанных волос, стриженных под бокс, с угольно чёрными бровями, в очках, сверкавших позолотой тонкой оправы. Теперь, когда ненужно было показывать трудолюбие и выносливость, он как-то сразу обмяк, и взгляд его был взгляд старика, в который уже закралось предчувствие недоброй судьбы. Он был, как пассажир, отставший от поезда, – жизнь торопилась, спешила, неслась мимо него.
Пройдя немного, он почувствовал усталость. Странная, прежде не испытанная слабость подтачивала силы. Неприятный вкус во рту, которого раньше он не замечал, болезненные ощущения, удерживали его внимание на одном. И перед мысленным взором всё стояло собственное лицо, увиденное утром в зеркале, – потемневшее, как лежалый лимон.
Свернув с тротуара, он зашёл в сквер, сел на скамье, в тени, достал платок, вытер лоб, протёр очки. Да, что-то произошло и произошло, скорее всего, нехорошее, такое, что рано или поздно случается с каждым, но во многих случаях гораздо позже, хотя совсем нередко и слишком рано. Может быть, пора подводить итоги? И он обратился к прошлому, стал перебирать в памяти прошедшую жизнь, вспоминать всех, с кем имел какие-то отношения, тех, кого давно уже нет: мать, отца, старшего брата, сестёр, дядьёв, тётку, двоюродных, товарищей и сослуживцев. Если перечислять события, – да, их было много – разных, плохих и хороших – на работе, дома; если же думать о времени, – оно пронеслось слишком быстро. Вспомнилось далёкое детство в пыльном, сжигаемом солнцем южном городке с подступавшими к нему бескрайними равнинами пшеничных и подсолнуховых полей. Дом был белый, низенький, но просторный. В саду абрикосы, черешни… Отец, почтовый служащий, брат, две сестры… Мать умерла в его отсутствие – он не простился с ней… Вечная труженица… Сколько ей пришлось пережить… И все эти революции, войны, голод… Да, всё это было…
Мысли его обратились к жене, с которой он прожил сорок четыре года в постоянном и полном согласии. При всех своих недостатках, о которых он, впрочем, не думал, или которые, во всяком случае, не мешали ему жить, он обладал немалыми достоинствами: был миролюбив, покладист, терпелив. Хотя никогда особенно не болел чужими бедами, но и никогда никого не притеснял, не имел мстительности, злорадства. На работе его феноменальные спокойствие и уравновешенность не раз становились предметом острот сослуживцев, но истина была в том, что он был многоопытен и себе на уме. Теперь, подумав о жене, которую любил и продолжал любить до последнего дня, которой ни разу в жизни не изменил, он с удовлетворением отметил в себе, что был хорошим мужем и хорошим семьянином. Всю свою сознательную жизнь он нёс в дом всё, что можно было, мало заботясь о том, какое это произведёт впечатление на окружающих, которые осуждали его, но прощали многое за добродушие и незлобивость. Приносить домой, где должно было пригодиться всё, как можно больше, было его постоянным стремлением. Он нёс с работы карандаши, скрепки, блокнот, бумагу, шпагат, а при распределении премии не стеснялся любым способом, вполне откровенно, добиться наибольшего для себя, оставаясь равнодушным к тому, что ближайшие сотрудники получали меньше, чем, может быть, заслуживали.
Он не был склонен к самокопанию, самобичеванию и независимо от того, хорошо это или плохо, поступал так, как это было выгодно ему. Точно так же он вступил в партию, нисколько не веря в её догмы, но преклоняясь перед авторитетом вождей, руководителей, ибо без этого нельзя было сделать карьеры. Начальство он почитал, всегда умел показать это, впрочем, вполне умеренно, но в душе имел для каждого свою оценку. Не кляузничал, доносов не писал, но если бумага спускалась сверху, он безусловно подписывал её. Наверное подписывал и такие, которые по доброй воле не подписал бы никогда. А что он мог? Потому в жизни его не было каких-либо конфликтов, обострений, и в прошлом не о чем было сожалеть. И хотя он видел и замечал многое, но знал, когда нужно промолчать, а если поговорить, то с кем и где.
Продолжение в следующем посте...
Если тебе понравился данный рассказ, то почему бы тебе не подписаться и не поставить лайк?