Что нельзя делать во время войны? Как говорили тогда солдаты: пользуйся возможностью, когда она есть, иначе можешь её не дождаться. Так что откладывать свой отпуск мне было ни как нельзя! Мой отпуск начался 16 ноября 1942 года с позиций полка западнее Сталинграда. Мне предстояло проделать путь через Гумрак, Калач-на-дону, Чир, станцию Ясиноватой, через Киев и Ковель. и, наконец, мне предстояло сесть на поезд, который отвезет меня в Германию. Выехал из Сталинграда я как раз вовремя. На одной из железнодорожных станций я услышал разговор двух железнодорожников, которые много где бывали и много болтали. Они явно гордились тем, что знают о русском контрнаступлении, направленном на румынский и итальянский секторы фронта.
Железнодорожники были настроены скептически. они говорили, что везде всего не хватало. не хватало паровозов, а также угля. был недостаток подвижного состава. отчаянно не хватало эксплуатационных и ремонтных мощностей. Нужные запчасти редко оказывались там, где они были нужны. к тому же нужно было прокладывать дополнительные пути. Так что повод для беспокойства был. Так почему бы русским не использовать свое знание зимней войны и не атаковать нас в слабых местах? Ещё и британо-американские - воздушные налеты были ощутимым ударом, больше, чем это официально признавалось. Дальше они и вовсе впали в брюзжание и пораженческие разговоры. Но нас, военных, не трогало их штатское нытье. пусть радуются, что не на фронте, где все гораздо хуже.
С другой стороны, мы спрашивали себя, куда делись боеприпасы и почему мы все еще торчим в Сталинграде, вместо того, чтобы послать пару свежих дивизий и выбить, наконец, русских из промышленных комплексов Сталинграда. Вся работа уже почти сделана, и поэтому мы не видели под Сталинградом непосредственной опасности. Мы лишь жалели, что русских не выгнали с западного берега Волги. Спустя несколько дней пути до нас стали доходить слухи. Они гуляли туда - сюда, в основном сосредоточившись на Сталинграде. Кажется, Сталинград окружен русскими, которые прорвались через румын и итальянцев. их оборона просто растворилась. Но тогда я и другие военные, едущие из Сталинграда, яростно спорили.
Мы были уверены, что это ложь, поскольку город твердо удерживался в немецких руках. кроме узкой полоски вдоль Волги на северной окраине. у нас не было никакого беспокойства за Сталинград. Но когда я приехал домой. Люди уже открыто стали говорить о превосходстве русских в искусстве зимней войны, о большом наступлении, которое замкнуло в окружении нашу армию военные сводки по радио почти все были от туда. Я не мог в это поверить. Когда я уезжал, ситуация казалась устойчивой. Чему верить? Я не хотел, чтобы что-то омрачало время, проведенное дома. узнаю, что произошло, когда вернусь в Сталинград. Так что я не тратил времени на раздумья о войне. Я жил сегодняшним днем и был более счастлив, чем когда-либо раньше. Тем более впереди была моя помолвка. Дни отпуска, к сожалению, пролетели очень быстро, но это были лучшие дни моей жизни. Я пустился в обратный путь на фронт. В поезде сидел напротив моложавого оберст-лейтенанта из Генерального штаба. Услышав о том, что я собираюсь вернуться в Сталинград, он сказал: "вы не вернетесь оттуда целым. Сталинград окружен, и там нехорошо".
Это была первая достоверная информация. Пресса и радио в изобилии кормили нас чушью. Сплошные подвиги, совершенные несмотря ни на что. Знаете, что? - сказал оберст, - Лучше идите в свою запасную часть и доложитесь там. Так приказано сделать всем, чьи части теперь заперты в Сталинграде. Вам нет смысла двигаться дальше. Вы можете сказать, что я разрешил вам остаться. Он уже начал набрасывать на какой-то бумажке строчку за строчкой, но остановился, когда я ясно объяснил, что хочу вернуться в свою часть. Тогда генштабовский офицер высказал свой скепсис относительно шансов Германии выиграть войну и со словами "будьте здоровы и - удачи, она вам понадобится" сошел с поезда. Дорога до Сталино прошла гладко. Там нас, отпускников, возвращающихся в Сталинград, на несколько дней собрали в казармах. После Рождества перевели в Ростов, в центр распределения личного состава. Здесь каждый день устраивалась поверка.
Для начала на ней выбирали офицеров из пехотных, саперных и противотанковых частей и приказывали отбыть во вновь сформированные "аларменхайтен" то есть "пожарные части". Эти части формировались из-выздоровевших и прибывших из отпуска солдат. На фронте все было плохо. русские пробивались к району Ростова. румынские и итальянские части были разгромлены и бежали. Полевые дивизии Люфтваффе показали себя не лучше. Это была одна из идей рейхсмаршала Геринга: из-за недостатка топлива и самолетов и общей ситуации на фронте молодой, годный к бою персонал Люфтваффе, собирался и отправлялся на фронт. Однако Геринг с самого начала не собирался отдавать армии руководство этими частями. его части отдавались в армейские части по кускам, как пополнение. он хотел иметь свои собственные дивизии, как Ваффен Сс у Гиммлера, чтобы он мог показать армии, как надо воевать.
Эти неопытные войска на фронте показали себя с худшей стороны. их уровень потерь был кошмарен. Только зенитные расчеты были знакомы со своим оружием, потому что уже имели некоторый опыт в наземных боях и показали себя в борьбе с танками. Они были успешнее, но часто истекали кровью, прикрывая отход своих бесполезных дивизий. Мне было легко догадаться, что как артиллерист я могу попасть в одну из этих наспех сформированных сбродных частей и быть посланным на самоубийственное задание. при этом, не имея ни одного шанса на успех. останется только проиграть. Наконец, мне повезло. мне выдали пакет курьерской почты для руководства армии в Гумраке и, получив билет на самолёт, я мог вылететь в Сталинград. А вообще, любая разумная оценка ситуации в окружении привела бы к полному прекращению таких полетов, доставлявших в "котел" новые рты. Там и так уже было достаточно людей, которым приходилось терпеть недостаток еды и патронов. У штабов высокого уровня не было картины происходящего и ясного представления о настоящем положении дел. Они издавали приказы, пожимали плечами, втыкали цветные булавки, отмечая постепенно ухудшающееся положение на фронте, и передвигали дивизии на бумаге.
В то время я не знал, что группой армий, включая окруженную 6-ю армию Паулюса, командовал фельдмаршал фон Манштейн. После войны Манштейн в книге "утерянные победы" изобразил себя великим военным вождем, которым, может быть, он и был. Но он едва упомянул Сталинград. Он старался во всем винить Паулюса, хотя сам он не дал никаких четких указаний, когда Паулюс его просил. Фон Манштейн "предложил", чтобы Паулюс пробивался наружу. почему тогда он прямо этого не приказал? Гитлер был против прорыва. Он не хотел сдаваться, потому что уже "взял" город в сентябре и получил контроль над Волгой. Паулюс следовал за Гитлером. Он не был особенно смелым человеком.
Манштейн, у которого было лучшее представление о ситуации, должен был вмешаться. Фельдмаршалу стоило бы проявить большее мужество, особенно когда речь идет о жизни и смерти его войск. Жизнь солдат не была самой важной вещью для Гитлера когда он думал о будущем.
За катастрофу в Сталинграде во многом стоило винить Геринга. Он не мог выполнить свое обещание перебрасывать по воздуху столько припасов, сколько было нужно, и он это знал еще до того, как обещал. Он деградировал, превратившись в напыщенного пустомелю, накачанного наркотиками. Забираясь в транспортный самолет Ю-52 на ростовском аэродроме, я был вынужден протиснуться мимо большого ящика с бумажной наклейкой "рождественские поздравления командиру крепости Сталинград генерал-оберсту Паулюсу". Я счел надпись безвкусной и неуместной. по мне, крепость - тщательно выстроенная оборонительная позиция с безопасными убежищами и подходящим оборонительным вооружением, а также с достаточным количеством припасов.
В Сталинграде ничего этого не было! В целом Сталинград был бардаком, который стоило как можно быстрее привести в порядок. Думаю, в ящике была выпивка и закуска для больших чинов. по вполне понятной причине. Теперь, когда войска в окружении голодали, этот широкий жест был не к месту, был непозволителен и даже провоцировал на неповиновение. "юнкерс" летел над заснеженными полями, медленно набирая высоту, потом падал вниз, как лифт, повторяя все это снова и снова. Я видел горящие сараи, дома и густой дым от горящих нефтяных баков. "тацинская, - сказал летчик, - аэродром, откуда снабжается Сталинград.
Мы его называем Таци. Русские недавно раскатали нас своими проклятыми танками, весь аэродром и все, что вокруг. но теперь мы его отбили". Вскоре мы приземлились в Морозовской, на другом аэродроме снабжения. Русские и здесь были близко. был слышен артиллерийский огонь и лай танковых пушек. На летном поле к бомбардировщикам и истребителям подвешивали бомбы. Я слышал, как кто-то сказал: "они сейчас быстренько подпрыгнут и разгрузятся вон там, на Ивана". В отдалении были слышны разрывы. Все вокруг нервничали. Первым делом мы хотели согреться, найти что-нибудь поесть, а потом узнать, как нам попасть в Сталинград. Поскольку наши собирались оставить аэродром в Морозовской, можно было брать сколько хочешь зимней одежды и еды. Я обеспечил себя зимней формой, войлочными сапогами и ранцами, которые набил хлебом и консервами, в качестве маленького подарка ребятам с моей части. Там, в окружении, был настоящий голод, хотя вокруг жужжали слухи: "мы прорвали окружение.
Русские бегут, как раньше.". Я хотел этому верить, особенно после того, как увидел уверенные в себе войска. Но правда, неизвестная мне в то время, ввергла бы меня в уныние и, скорее всего, удержала бы меня оттого, чтобы лететь в Сталинград.
В течении следующего дня я несколько раз пытался вылететь в Сталинград. Сначала наш перегруженный самолёт сломался на взлетной полосе и пришлось искать другой транспорт. Следующий самолёт взлетел и долетев до Дона, наткнулся на русские истребители, которые загнали нас обратно в облака и пришлось возвращаться. Третий взлет и полет прошел более успешно, но вот сесть на аэродроме не получилось. При посадке левое колесо "хейнкеля" попало в воронку в мерзлой земле, и летчик с трудом смог снова поднять машину в воздух. Теперь речь шла о посадке на брюхо, но не здесь, на местном аэродроме питомник внутри кольца окружения, а в Морозовской. кто знает, что будет, если пытаться садиться здесь.
Другое колесо, или, вернее, его стойку, заклинило. вручную оно не выпускалось. В Морозовской садились на брюхо. все левое крыло, включая двигатель, было оторвано, нижняя гондола была смята, а передний стеклянный купол - разбит. Но мы были невредимы, а самолет не загорелся. Как и ожидалось, "хейнкель" заскользил по льду и потом разломился. "нам снова чертовски повезло", - На этот раз смерть прошла совсем близко. Ночью закипела бешеная активность. беспокойство, крики, хлопающие двери, шум моторов: "морозовскую эвакуируют! Русские на подходе! "! все что можно увязывалось и бросалось в кузова грузовиков. Я же подхватил немного деликатесов, включая французский коньяк, и начал расспрашивать о следующем вылете на Сталинград. Мне повезло найти место в маленьком самолете "клемм" - низконесущий моноплан с двумя сиденьями и открытой кабиной. который привез меня в Ростов. от туда на транспортном самолёте в Сальск.
Здесь нашлось место в юнкерсе, летящем в питомник. Наконец я "счастливо прибыл" в сталинградский "котел". Открылись люки, я вылез на крыло, попрощался с экипажем и огляделся. поперек полосы шли к нам, спотыкаясь, оборванные, плохо одетые, раненые солдаты. Они отчаянно пытались попасть на самолет и улететь. но летчики уже закрыли люки, и все три мотора заревели. Крики, команды, чьи-то слова "мы не хотим здесь остаться насовсем! " были последним, что я услышал от летчиков. Двигатели взвыли, и самолет двинулся с места.
Они взлетели по собственной инициативе не имея никаких указаний и не связавшись с пунктом управления полетами, самолет исчез в темноте, и кричащие раненые, которые не один раз пытались ухватиться за самолет, тоже исчезли. Несколько их ползало в снегу на четвереньках, ругаясь и хныча. Они были грязными, неопрятными, заросшими бородами, изнуренными, в пропитанных кровью повязках, обмотанными тряпками, как цыгане и совершенно забывшими о дисциплине.
Вокруг, насколько хватало глаз, не было ни военной полиции, ни медиков. Никогда раньше не видел в вермахте подобного хаоса. наверное, так выглядело разбитое войско Наполеона у Березины. Во мне проснулась смесь ужаса и сострадания. Я почувствовал себя брошенным и подумал: "лучше бы тебе остаться снаружи, а не настаивать на том, чтобы попасть сюда". Если бы я пошел в запасную часть, я смог бы подождать развития событий. Я побродил по округе и наконец, нашел глубокий блиндаж со входом, завешенным плащ-палаткой. Я вполз в блиндаж, где меня встретила вонь немытых тел и остатков еды. Встретили меня враждебно. "откуда? Куда? " и когда я описал свои приключения, надо мной посмеялись. Один штабс - ефрейтор сказал: Вы, наверное, совсем свихнулись. Теперь, как и все мы, вы по уши в дерьме. по самые уши. Обратные билеты положены только раненым, без головы, без ноги и так далее. и при этом нужно еще найти себе самолет!
Это было просто катастрофическим завершением отпуска. Насколько все было хорошо в начале, настолько ужасно все было в конце. По крайней мере, в питомнике царил абсолютный хаос. никто никому не отдавал четких приказов, и беспомощные, отчаявшиеся раненые лежали и бродили где угодно. Я снова и снова спрашивал себя, умно ли было возвращаться в Сталинград. Я пытался избавиться от мрачных мыслей. Моя вера в руководство Германии еще не рухнула окончательно. Смертельно усталый, вскоре я заснул.