"Сколько себя помню, всегда рисовал, - пишет о себе Максим Яковлев. - От монументальных росписей до и иллюстраций, от керамики и скульптуры до оформления концертов. А потом рухнуло всё, что имел, вплоть до крыши над головой. Начал с нуля. Тогда и стал писать". Он уже много лет работает в журнале "Фома". Вот несколько прозаических миниатюр из его книги "Фрески" - сборника коротких зарисовок и размышлений.
Двое в автобусе
Они сидели на заднем сиденье автобуса. Он смотрел в окно, она говорила:
- Все подходят ко мне и хвалятся: "Мне мой это подарил! А мне мой то! А мне мой гляди что..." Одна я молчу и улыбаюсь как дура. А что мне им сказать, что ты мне даже коробки конфет купить не смог? Знаешь, как обидно было, будто я хуже всех... Скажи, я что, хуже всех? И конфетки не заслужила, скажи?..
Автобус шёл долго, пробираясь по пустынным пригородным улочкам. Оставалось всего несколько человек в тусклом дребезжащем салоне. Я встал у задней двери, приготовившись выйти. Она больше не зудела, она спала у него на плече, обхватив его за руку. Он всё так же смотрел в окно, только огромная его ладонь осторожно гладила её по голове поверх вязаной серой шапочки.
Обычный вечер
День заканчивался как обычно: приятель подвёз его до метро, потом он доехал на метро до вокзала, потом ехал в электричке, сидя в углу у окна, потом вышел и долго шёл по зыбучему, жирному снегу в своё пустое жилище. И, как всегда, он не думал о ней, он не думал ни о чём таком и не вспоминал и совсем не жалел, он устал, предстояло готовить ужин или хотя бы чай, но и это прошло как-то незаметно и быстро, сытость тянула в постель, но предстояло ещё помолиться, и он заставил себя встать пред лампадкой.
Он вздохнул и сказал: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Отче наш…" И тут услышал в себе потрясающе тихий Голос: "Что, сынок?.." Больше он не смог произнести ни слова молитвы. Он стоял и плакал и не мог остановиться.
Утром он проснулся и вспомнил об этом. И не поверил: разве может быть Бог так рядом, так по-отцовски близко.. к нему?! Он поднялся, умылся, наскоро вытерся, предстояла молитва. Он подошёл и встал пред лампадкой…
Первая исповедь
В священнику подошла старушка. Глухая почти совсем.
- Вы что, на исповедь? - переспрашивает громко батюшка.
- Да вот пришла, - отвечает на весь храм, - а то глядишь помру...
- Грехи-то есть?
- Да как же, много, сынок, и ругалась вот и всяко было. Сильно я грешная. Ребёночка я тогда вытравила, в Круглове жили…
Батюшка быстро оглядывает нас. Но все стоят, опустив головы.
- Имя как? - кричит он.
- Да я не знаю имени-то, он ведь не родился, ребёночек. Я его…
- Твоё, твоё как?
- Моё? Я ещё картошку мёрзлую воровала с сестрой. С колхоза…
- Как зовут? Не сестру, тебя как?
- Антонина я… что, не простят меня?
Батюшка не знает что отвечать.
- Сильно грешная я… в войну тоже…
Он торопливо покрывает её епитрахилью, и она затихает, но не совсем, слышно, как она ещё что-то перечисляет. Ей удобно стоять согнутой, она ведь и ходит так.
- Господи, помилуй её! - вырвалось у кого-то.
"Идиот"
Сидит в электричке человек лет четырёх, смотрит в окно и чего-то там напевает. Ещё он болтает ногами, досаждая этим мамочке, чем-то сильно расстроенной, сидящей напротив.
- Ты прекратишь или нет?
Он прекращает ненадолго, но он же поёт, а поезд идёт, как же можно не болтать?
- Смотри, опять испачкал, идиот!
"Идиот" улыбается виновато, потом заискивающе, но на мамочку это не действует. Через некоторое время опять:
- Дрянь бестолковая!
Обидно. Но она же его мама, и он поджимает губы и смотрит на меня. А я лишь сочувствую ему глазами и вдруг встречаю взгляд мудрейшего человека... Он опускает голову, слушая оскорбления, и вздыхает легко и мирно.
Насколько же они умнее нас!