Поссорились как то ночью все органы в теле любимого ими Ивана Иваныча. Сам он, преспокойненько, спал себе, сопя под нос, укрывшись теплым пледом, просматривая с интересом вторую серию глубокого сна. И даже не предполагал о коварном заговоре, случившемся против него ночью.
А сердце вдруг сжалось и так пискнуло:
- Ох, что - то трудно мне, братцы! Я все работаю и работаю. Нет мне покоя ни днем, ни ночью.
- Подумаешь, уработался, - проговорила язвительно печень, - я вот столько лет кровь чищу и жир отделяю, тот самый, между прочим, который ты желудок, переработать не можешь.
- А что я могу? – оправдывался тот. - В меня все пихают и пихают, пихают и пихают. А самое главное: я ему говорю и даже показываю, не надо жирную картошку на ночь кушать, да еще и с салом жаренным, при правленым острым соусом. Фууу. Нет. Не понимает. – Отвечал ей желудок. - посмотри, как я растянулся, сжаться уже не могу.
- А давайте ему санкции введем.- Предложила селезенка.
- Как это? – вопрошали все органы сразу.
- Да, как дадим ему спазмы под дых, да еще и кишки возмутятся, поддержат нас, так сказать изнутри, посмотрим тогда, как он запоет. – Мечтающе продолжила селезенка.
- Ну, нет, братцы, жалко же его, - проговорило сердце, - все же он не такой плохой.
- Ну, вы как хотите, а я прямо сейчас и начну, - проревел желудок. – Надоело мне пережевывать всю эту гадость. То сосиски в тесте, бургеры да фастфуды, то пельмени магазинные, то…, - он не успел закончить. Иваныч шумно перевернулся на живот, и желудок нервно крякнув, запищал, - ой, помогите, раздавит.
Конечно же, ему было тяжело, ведь сто двадцать килограмм веса, навалившись на тебя, выдавят из тебя не то, что соки, но и последние капли жизни.
- А мы хоть отдохнем, нам так гораздо легче, - прошелестели легкие.
- Ура, - закричали почки,- наконец, то мы тоже можем выдохнуть. Пусть теперь желудок за нас отдувается.
- Да что вы напали на него, он то тут при чем. Надо нашему Иванычу диету придумать. – Предложила сердобольная печень. – И ему легче станет, и мы передохнем.
Утром Иван Иваныч, как всегда вытаскивал из холодильника сыр, копченое сало и масло, печенье из шкафчика, хлеб из хлебницы.
- Ой! Хлеба совсем мало и полбулки не будет, ладно, успею пожарить сосиски.
Быстрым движением руки открыл дверцу и вынул пять, подумал немного: шесть сосисок. Встал исполином у плиты, вознамерившись пожарить их, разложил их на сковороде и залил яйцами. Так, для красоты.
Сосиски сочно шкворчали на плите, нагоняя аппетит своим запахом. Он смазывал куски хлеба маслом и накладывал сверху толстые слои сыра. Взгляд его упал на пиалу с остатками варенья. Он достал банку их холодильника, и, не скупясь, добавил его туда. Облизал ложку, закатил глаза от удовольствия, но тут в животе что- то булькнуло, хрюкнуло, и он скорчился от жуткой боли. Пока он, съежившись, присел на стул, почувствовал запах пригоревших сосисок, дым пошел по всей кухне. Он бросился выключать плиту и открывать окно…. Конечно надышался дымом. Его тошнило. Голова кружилась. Сегодня явно был не его день. Вместо того, чтобы пойти на работу, его забрали в больницу.
Доктор осмотрев, Ивана, звучно кашлянул и выдал свой неутешительный вердикт.
- Дело плохо. – Он покачал головой.- Пора завязывать с перееданием. У вас и сердце шалит и поджелудочная, про печень то я вообще молчу. Диета, строгая диета, упражнения, отдых и постоянный контроль.
- Мммм! - Горько промычал Иваныч. Он мечтал закинуть в рот, хотя бы пустую булку. Ему промыли желудок, поставили капельницы, дали какое - то горькое отвратительное лекарство и он горестно размышляя о завтраке, оставленном на столе, сгоревших сосисках, переживал, раздувая ноздри, словно пытаясь ухватить хоть капельку запаха еды. Но все было тщетно, только запах лекарств разъедал его больное сознание…
Желудок же ликовал от счастья.
- Братцы, отдых! Жуть как здорово! – он удовлетворенно урчал.
На обед ему принесли тарелку странной каши.
- Что это? – брезгливо поморщился Иваныч, бросив взгляд на подозрительную серую массу.
- Каша, ты что слепой? – ответила ему пожилая санитарка. – Овсянка сэр, как в лучших домах Лондона и Парижа. – Добавила она, что бы пациент понял в точности ее слова.
- А почему сюда принесли, все ушли в столовую. Я тоже хочу туда! - И он хотел подняться с кровати.
- Лежать! –Грозно приказала, бабка, - тебе только бы еду увидеть. Черта с два! – она сунула ему дулю под нос. - Пойдешь в два часа на тренажеры. Я покажу куда. И чтоб мне никаких булок!!!
- Да, вы как со мной разговариваете? Да, я на вас жаловаться…
- Только попробуй, а я тебе кашу без соли приносить буду, - восторженно заявила санитарка. Она упивалась своей властью над ним. Сама то была худенькая и юркая. Быстро перемещалась по палате и ее руки успевали, поправить одеяло соседа, смахнуть тряпочкой пыль с окна, убрать вещи в шкаф, вынести утку.
Через неделю капельниц, тренировок и массажа, пациент качался от недоедания. Он держался за стены при ходьбе в туалет, но кашу ел ложками и радовался, что хоть она попадает к нему в руки.
Макаровна, каждый день проверяла его тумбочку, карманы и вытаскивала запасы хлеба и печенья из под подушки, матраца. Один раз нашла в сумке, спрятанные вафли в носках, которые принесли ему сердобольные соседи по палате. Она лишила его соли, и половину порции каши. Он выл от досады, ему казалось, что он умирает и его тело, легкое, как лебединый пух поднимается вверх в небеса. А над головой светится нимб.
Только вода и яблоки лежали на его тумбочке. Он смотрел на них и представлял себе огромный бургер, политый соусом, сдобренный горчицей, но желудок начинал нервно спазмироваться при этом, и сильно сосало под ложечкой. Не в силах переносить боль он постепенно стал отказываться от этих животрепещущих образов.
Вскоре он уже спокойно ел любую кашу из рук властной Макаровны, вел с ней беседы и покорно шествовал в спортзал, сопровождаемый ушлой санитаркой. Еще через две недели давление его пришло в норму, желудок прекратил шалить, а почки стали выдавать хорошие анализы. Пришло время выписываться, и тут… Иван Иваныч понял, что ему грустно расставаться с Макаровной. Он настолько привык к ней, ее постоянному контролю, уверенной поддержке. Заботе, которую она проявляла к нему, пусть жестко и стихийно. За непослушание могла и по голове настучать.
- А как же я без вас. Я так привык.
- Как же ты жил до этого? Бедолага! – спросила она.
- Скучно. У меня ведь никого нет, даже кота. А квартира большая, места много. Много свободного времени, много еды, смотрю телевизор – ем, смотрю в окно - ем.
- Ух, ты! Вот это жизнь, смотри и наслаждайся – едой. Поневоле ожиреешь. А почему не женишься?
- Да кому я такой нужен, заплывший?
- Ты, милок, не расстраивайся, посмотри на себя в зеркало.
Иван Иваныч посмотрел на себя и увидел другого человека. Лицо его осунулось, щеки сдулись, живота не было, правда кожа висела везде, но это же дело времени, все поправимо. Штаны висели – вот это да, удивлялся он таким изменениям.
- Может, вы поедете со мной? – предложил он Макаровне. Та прослезилась. Она уже три года жила при больнице после того, как сгорел ее дом, вместе со всеми вещами и старым мужем, который и стал причиной такой беды. Хорошо главврач больницы разрешил ей ночевать тут и работать. Так она и трудилась, считай в три смены, чтобы отрабатывать свой «постой». А лет то уже не мало, чай не девочка.
Уходили они из больницы вместе, маленькая сухонькая старушка в платочке и похудевший высокий парень. Несли небольшую сумку с бедным скарбом Макаровны и пакет с ненужной теперь одеждой Ивана, который он оставил возле больничных мусорных баков.
Как бы то ни было, только Иван Иваныч принял черты приятного молодого еще человека, для его тридцати с хвостиком, женился через год на милой доброй девушке Мариночке, которая уважительно относится к бабушке Ивана. Ее, кстати, часто можно видеть бодро гуляющей в парке с Виталиком, сыном Марины и Ивана. У них отличная семья, питаются они исключительно вкусной, свежей, правильной пищей и ведут здоровый образ жизни. Все органы у них в порядке и больше нет надобности устраивать военные перевороты и заговоры.
Чего и вам желаю от всей души.