Точка кипения являет себя, когда ты чувствуешь, как к горлу подступает раскалённая до бела, и при этом вязкая густая чёрная нефть. Ты начинаешь захлёбываться, пытаясь срыгивать её, словно младенец на руках у матери, от волнения и переизбытка чувств, и биться при этом в припадке катаясь по запёкшемуся от сигаретных дыр линолеуму из угла в угол. Не хватало только битого стекла, на котором ты бы мог вывернуть наружу всё своё естество.
Но после.. После накал всегда проходит, и тебя покидают любые желания, даже моргать или скрежетать зубами. Остаётся только забаррикадировать окна и двери от всего Человечества, и сквозь щель смотреть, как оно пожирает само себя заживо, отказываясь быть его частью.
Едкое, кислотное, бьющее в глаза Солнце закатывается за пазуху гневного и колючего горизонта, а ты по прежнему хочешь жить, даже в этом поломанном неумолимой машиной Государстве-Стране. Большие твёрдые буквы с заточенными до блеска топорами нависают над твоим сознанием. Всё в этом двойном слове норовит убить твоё я или заковать в цепи.
Между молотой и наковальней. Зрачки расширены, как у джанки поймавшего приход в заброшенном сквоте. Стоять или бежать? Стоять или бежать?
Судорожно думаешь ты, ведь балом сегодня правит Страх, правит Диктат, и Пустота квартир, в которых прячутся одинокие мальчики и девочки, отказавшиеся стареть, взрослеть и становиться подножным кормом.
Единственное, на что хватает сил, это дотянуться до одной из стен и начать слабо выстукивать костяшками пальцев азбуку морзе в надежде подать сигнал такому же одинокому существу, что прячется за толщиной этих преград. Хочется крикнуть ему изо всех сил -
Давай строить баррикады вместе! Неси скорее кувалду, разобьём пространство, столь нагло вставшее перед нами, и наконец перестанем чувствовать себя призраками в тумане, пока мир за нашим окном горит и ломается на части.
И я всё настукиваю, и настукиваю, и настукиваю, не теряя одной этой, единственной, что у меня осталась, надежды. Ритм, похожий на аритмичное сердцебиение собственного сердца. Ту-дум-тум-тум, тудум-тум-тум-тудум.
Это почти что музыка, такая же настоящая и пронзительная, как я сам. Вдруг хоть кто-нибудь услышит и отзовётся за этими жирнеющими стенами, которые то сжимаются, то становятся всё больше изо дня в день.
"Ты слышишь меня?"
Протяжно пою я медленным полушепотом, не переставая при этом настукивать.
Д - Давай
В - Вместе
С - Строить
Б - Баррикады
Д-В-С-Б. Д-В-С-Б. Только пойми меня, взываю я к пустому пространству вокруг себя, погружаясь во мрак всё того же пограничного Солнца, которое уже спряталось за горизонтом, залепив темнотой все оставшиеся щели моей квартиры.
Я погружаюсь в эти долгие минуты ожидания и веры, словно на дно океана, хватая ртом воздух, но захлёбываясь солёной водой. Мои лёгкие будто наливаются свинцом, и остаётся только лишь слабый шепот.
"Ты слышишь меня?"
И в ответ, спустя бесконечный загустевший проток времени, потеряв счёт мгновению, я слышу скрежет и ритм постукиваний в ответ. Может это всего лишь крыса застрявшая в дрезине стены или всё таки Человек?
Человек, которого можно любить, которому можно сочувствовать и с которым рука об руку можно сопротивляться. Его ритм взывает ко мне ответом, - я здесь, я здесь, я здесь, - говорит его стук в такт моему, вступая с ним в диалог. Маленькое чудо, думается мне.
Я приникаю ухом к голой, холодной и липкой стене. Со всей силы впечатываю в неё своё лицо, будто могу просочиться сквозь, - оказавшись на той стороне.
Кажется это взаправду, стук продолжается, думаю я. Мне точно не кажется, точно-точно. Впихиваю в свой внутренний нарыв мозга всю силу убеждения, которая у меня осталась.
Как мне пробраться к тебе, - выстукиваю я. Мы должны разбить эту проклятую стену, - отвечает мне стук чьей-то руки, такой же нервной и судорожной, как моя.
Да-да! Хорошо!, - отвечаю и вкладываю всё рвение в свой ритм, чтобы тот, кто был на обратной стороне точно меня понял, что я готов, сию минуту сделать всё, что в моих силах, что бы раскурочить эту проклятую темницу.
И вот, силы снова отрезвляют меня, позвоночник выгибается так, словно я дикий зверь, который собрался на охоту за дичью. Начинаю метаться по всей разрухе собственной квартиры, рыться в горах хлама, что валяется то тут, то там у меня под ногами. Вся домашняя утварь разбросана и разломана вдребезги, но я точно помню, что среди этой помойки и витиеватых преград, где-то там в глубине прячется молоток. И я должен его найти. Скорее, как можно скорее.
Бегая, как полоумный по коридору, я спотыкаюсь и чуть не разбиваю себя голову о скорченный наискось железный турник, и в падении моё лицо плашмя оказывается рядом с тем, что я так судорожно искал. Под грудой пластинок, старым поломанным магнитофоном, разбитыми тарелками и разодранными в клочья книгами прячется и сверкает, как Грааль, тот самый молоток.
Да!
Сдавленно я кричу на всю квартиру, но из глотки вылетает лишь какой-то скрип, словно мой рот оказался пустыней под палящими лучами.
Моя рука сжимающая найденный молоток вытягивается, и тянется к потолку, в победном рвение выпорхнуть из этого пространства навсегда.
Подбегаю к той самой стене, и слышу, что кто-то уже возится там, сверлит чем-то и долбит изо всех сил. Мы начинаем плясать в этом судорожном и неукротимом танце из ударов. Наш диалог продолжается, только уже переходя на пыл и жар, без застенчивости, со всей решительностью мы долбим эту чёртову стену на встречу друг другу. Удар за ударом.
Так проходят часы. Я, мокрый, насквозь пропитанный потом и таким слоем пыли, словно бы надел на себя картофельный мешок, с безумным рвением в глазах смотрю, как стена становится всё более, и более слабой, раздробленной и готовой опасть. Уже видно просвет, другой. Уголок рта, цвет радужки левого глаза, зажатый кулак, который треплет перфоратором стену. Мне видеться уже даже мозаичного вида силуэт.
Стена с грохотом рушится. И за ней оказывается Человек. Настоящий Человек. С безумной, натянутой до ушей улыбкой он смотрит на меня, весь грязный, пыльный и запыхавшийся, а в ответ на него смотрю и я.
С минуту мы так и стоим замерев, и пялясь друга на друга, пока я не делаю робкий, ели заметный шажок вперёд, и он тут же, со всей силой бросается мне на плечи и мы кружимся в объятиях.
Отдышка, голос его запинается, но мне удаётся разобрать самое главное, -
Вместе, мы победим, скорее, нужно вытащить остальных, там ещё тысячи, сотник тысяч таких же стен, за которыми заперты одинокие люди.
И я отвечаю ему, впервые по настоящему улыбаясь, - тогда вперёд!
