В рассказе о подвиге Андрея Боголюбского под Луцком есть мистическая составляющая, которая в то же время связана с темой осуждения княжеских усобиц. Этим данное поэтическое произведение очень похоже на "Слово о полку Игореве" и ряд других литературных сюжетов Древней Руси.
"Пополох в ночи"
В киевской летописи XII века рассказывается о событиях 1149 года под Луцком, когда молодой князь Андрей Боголюбский проявил храбрость, расцененную "мужами" из дружины его отца как подвиг. Дружина же самого Андрея, состоящая из "отроков", показана автором рассказа как нерешительная.
В самом начале истории, когда союзные войска шли под Луцк, говорится о "пополохе" в их рядах. Обычно этот "пополох" понимается историками как некая тревога или боевой беспорядок. В тексте летописи его причиной указывается бегство в ночи союзных половцев, которые, видимо, хаотично отступали через позиции Андрея и его брата, находившегося в тылу, чем и вызвали беспокойство воинов князя.
Дружинники Андрея приезжают к нему и также просят об отступлении:
"Что твориши, княже? И поеди, княже, прочь, аже ли добудемъ сорома!"
С аналогичной просьбой выступает и его брат Ростислав.
С военной точки зрения просьба понятна: все союзные силы должны были отступить вместе, что, собственно, и было сделано утром. Но автор летописной повести акцентирует внимание на том, что князь Андрей, возложив надежду на Бога и укрепившись, выдержал переполох в войске до утра и лишь затем отступил.
И совсем не понятно, что же вызвало бегство половцев и что так мужественно выдерживал всю ночь князь Андрей? Ведь, ни о каких действиях противника в тексте летописи не говорится.
У московского летописца XVI века была одна интересная версия на этот счёт.
Всполох в небе
Автор XII века называет происходящее словами "пополох золъ". В Никоновской же летописи XVI века используется в этом эпизоде другое слово - "въсполох". Оно может быть тождественно "пополоху" первоисточника, имея при этом значение "начало переполоха".
По тексту XVI века, после "въсполоха" половцев объял страх и они бежали. То есть, по мнению летописца Ивана Грозного, вовсе не бегство половцев вызвало переполох в дружине Андрея, а, напротив, бегство было следствием "въсполоха".
Слово "всполох" имеет в русском языке ещё и другое значение - "вспышка".
И здесь уже нужно обратить внимание на миниатюру XV века из Радзивилловской летописи, сопровождающую рассказ о "пополохе". На ней изображена дружина и некое высокопоставленное лицо на троне. Все участники сцены указывают на небесное явление в виде красного шара в полукруге (символе неба).
Возможно, миниатюра описывает "пополох злой", то есть некое предзнаменование бед ("зла") в виде зарева на небе, которое наблюдалось "до рассвета".
Использование слова "пополох" вместо "въсполох" автором XII века может быть связано с поэтическим источником летописной статьи. Слово само по себе содержит "гугнение" в виде повторения слога "по", но в соседстве с именем половцев, которое образует аллитерационную пару к "пополоху", этот эффект усиливается.
Если совместить текст и миниатюру, то можно представить, что вслед за половцами страх объял дружину Андрея, и она двинулась назад, опасаясь, что всполох в небе предвещает злую беду. В этом соратники пытались убедить и князя, но Андрей Юрьевич не послушал своих воинов и остался на месте до рассвета (пока не исчезло зарево) наперекор предзнаменованию.
То есть помимо двух оценок действий князя с точки зрения храбрости и безрассудства, о которых шла речь в прошлом очерке, в произведении фигурируют и две точки зрения на разного рода предзнаменования.
"Возложил надежду на Бога"
Разные авторы русских летописей XI-XII веков по разному оценивают небесные знамения. Есть летописцы, которые однозначно указывают на негативные последствия, которые "проявляются" после знамений. Есть и те, кто колеблется, говоря, что знамения могут указывать как на зло, так и на добро.
Спор о роли знамений, судя по Ипатьевской летописи, произошёл и у князя Игоря Новгород-Северского и его дружины во время начала его печально знаменитого похода в степь, когда имело место солнечное затмение 1185 года.
Игорь же, воззрев на небо и не увидев солнца - оно стало как месяц - сказал боярам своим и дружине своей "Видите ли что єсть знамеииє се?". Они же посмотрели и, видя все, поникли головами. И сказали мужи: "Кнѧже, се єсть не на добро знамениє се!" Игорь же сказал: "Братьӕ и дроужино! Таинъı Божие никто же не вѣсть, а знамению творѣць Богъ и всемоу мироу своємоу. А намъ что створить Богъ - или на добро или на наше зло - а то же намъ видити!"
В "Слове о полку Игореве" князь произносит другие слова, так что летописный текст, скорее всего, передаёт точку зрения автора - какого-то церковного деятеля.
Поэтому и в статье 1149 года можно заподозрить ситуацию, в которой князь Андрей, видя в небе всполох, не соглашается со своей дружиной, считающей это знамение злым, и возлагает надежду на Бога.
Безусловно, вся свято-церковная составляющая рассказа принадлежит не самому князю, а летописцу. И, вероятно, этот автор и изображён на миниатюре с небесным знамением из Радзивилловской летописи в образе советника, стоящего за троном.
Но тут есть нюанс!
Сидящий на троне человек изображён западнорусским художником XV века как латинский епископ, что в оригинале миниатюры явно указывает на церковного иерарха. И на самом деле сцена описывает различные мнения о небесном знамении, которые разошлись у дружины и церковников.
Кстати, епископ будет выразителем правильного мнения на совете с князем в поэтическом произведении о гибели князя Романа в 1205 году, сведения о котором сохранились благодаря польскому историку Яну Длугошу. Так что нет ничего удивительного в том, что князь Андрей выбирал между мнением дружины и мнением епископа, изображённых на миниатюре.
Из анализа церковной риторики автора мы можем даже осторожно вывести предположение о том, что это был за епископ.
Пособие божие
Автор статьи вводит христианские элементы сверхъестественной помощи князю в рассказ о Луцкой битве.
Бог трижды помогает Андрею. Сначала высшие силы укрепляют его во время ночного пополоха. Князь сначала "възложи надежю на Богъ҃", а утром "похвали Бога", укрепившего его войско.
Второй раз Андрея хранят высшие силы во время его стремительного натиска на войско врага под стенами Луцка.
"Тѣм же пособиемъ Божиемъ и силою хрестьною, и млитвою дѣда своего..."
На стороне Андрея невидимая "сила крестная" и "пособие Бога", но олицетворяет их Владимир Мономах, молящийся на небесах Господу за своего внука Андрея. Фраза о пособии Божием отсылает нас одновременно и к описанию битвы младенца Святослава 945 года, и к рассказу о битве Владимира Мономаха 1111 года, когда на его стороне сражались ангелы.
Третий раз Андрей обращается к высшим силам, попав в "великую беду": окружённый луцкими воинами, он сначала думает о смерти, а затем молится.
Молитва Андрея в тексте не приводится, но говорится, что он "выня мечь свои, призва на помочь собѣ святаго мученика Феѡдора". Автор поясняет, что в тот день была память именно этого святого. Само изображение молитвы Андрея с обнажённым мечем весьма поэтично и отличается от молитвы Ярослава с воздетыми руками.
Епископ Феодор и "любящие Бога"
Слишком большое число небесных заступников Андрея выдаёт, как нам кажется, автора летописной статьи, который был тесно связан с владимирским епископом Феодором, приближённым к Андрею Боголюбскому в 60-х годах XII века.
Это весьма одиозная фигура, но для нас важно, что исследователи называют его "сестричем" Петра Бориславича, что связывает его с другими стихами из киевской летописи, ранее описанными нами как произведения "сына Бориславны".
Трудно сказать, был ли Феодор тем самым "сыном Бориславны", писавшим стихи, так как другим сыном Бориславны мог быть и киевский боярин Нестор. Но даже если Феодор не был автором поэтических отрывков 1149 года, то был близок к нему. И, вероятно, именно он изображён на миниатюре в качестве церковоного иерарха, поддерживающего сторону Андрея Боголюбского в споре о небесных явлениях.
Интересно, что один элемент в богословской риторике статьи 1149 года повторяется во владимирской литературной традиции. По поводу спасения Андрея от удара рогатиной сказано:
"Богъ сблюде и. Многаждъı бо Богъ оумѣтаеть в напасть любѧщаӕ его, но милостью своею избавлѧеть..."
В этих комментариях мы видим помимо цитаты молитвы "Отче наш" также отсылку к тексту пророка Исайи о "любящих его", который был известен в болгарском поэтическом переводе на Руси в XI веке и использован для панегирика князю Ярополку Изяславичу под 1088 год.
Мы подробно разбирали стихи Ярополку. Но удивительно, что этот же отрывок будет использован в поэтическом панегирике для самого Андрея в 1174 году (об этом в отдельном очерке).
Епископ Феодор к тому времени уже будет казнён, но кто-то из его соратников использует эту поэтическую цитату. Мы отдельно поговорим о том, что данным человеком мог быть приближённый к князю Кузьмище Кыянин. Так что и отрывки из статьи 1149 года могут быть частью его репертуара.
Рассмотрим один из отрывков, который связывает события под Луцком с битвой на Нежатиной Ниве и поэзией XI-XII веков.
"Здесь меня ожидает Ярославича смерть!"
С самого начала нам показалось, что слова отроков в рассказе о подвиге и спасении Андрея не только играют роль одного из мнений на совете князя с дружиной, но ещё и заменяют в сюжете некое предсказание, схожее с предсказанием волхвов, данным князю Олегу Вещему.
На это намекает финал истории, которым станет смерть коня князя Андрея (о чём в следующем очерке).
Когда же при анализе миниатюры с дружиной и епископом стало понятно, что в сюжете имело место мистическое предзнаменование, сулившее войску гибель, всё стало на свои места.
Андрей не согласился с толкованием знамения со стороны дружины, но ринувшись на врага и попав в самую гущу луцких пехотинцев, он в форме внутреннего диалога стал думать о том, что ему суждено погибнуть. Этот фрагмент сохранил нам очень экспрессивную поэтическую цитату:
Отрывок написан в строгом семисложном метре с межстрочными и внутристрочными аллитрациями, с оконечной рифмой ("быти" - "смерти"). Есть в отрывке и имяславие к отчеству Ярославича ("помысливъ и рче собѣ").
В этом четверостишии слова "хочеть быти" можно понимать в значении "должно произойти/свершиться", как, например, в тексте о чудочутцах-предсказателях из русского перевода XI века "Истории иудейской войны" Иосифа Флавия. То есть "смерть Ярославича" не просто выступает здесь как активный актор (она "хочет"), но и как исполнитель предзнаменования.
Андрей в минуту опасности решил, что его отроки были правы по поводу злого предзнаменования, что он умрёт.
В своих мыслях наш герой, почему-то, обращается к событиям почти вековой давности - к гибели князя Изяслава Ярославича в битве на Нежатиной Ниве в 1078 году. Об этой битве имелось поэтическое произведение (или даже несколько), на которое ссылается автор "Слова о полку Игореве".
Вот как описывает поэма гибель Изяслава в борьбе со своими племянниками:
Автор отрывка сравнивает битву на Нежатиной Ниве с некой эпической битвой-поражением на реке Каяле, обозначая тем самым негативное отношение к междоусобной борьбе князей. Безусловно, автор четверостишия Андрея, обращаясь к истории Изяслава Ярославича, также отрицательно относится к войнам между князьями.
Но это не единственная функция аллегории поджидающей князя "смерти Ярославича".
"На Канину зелену паполому постла"
Вторая причина обращения автора стихов об Андрее к битве на Нежатиной Ниве заключается, видимо, в демонстрации особой роли коня в судьбе князей.
Как видим, в отрывке про Святополка венгерские иноходцы используются для "лелеяния" Изяслава Ярославича, как ещё живого (раненного) воина, при транспортировке его тела в Киев.
Нужно отметить не просто выбор поэтической формы авторами отрывков XII века для описания событий 1078 года, но и близость применяемой поэтической техники, в частности, типа имяславия, в котором перекликающиеся аллитерации повторяют весь набор звуков в имени воспеваемого князя ("Съ тояже Каялы" - "Святоплъкь полелѣя").
Поэтический строй четверостишия Андрея указывает нам ещё и на другой отрывок "Слова о полку Игореве" о битве на Нежатиной Ниве, который совпадает с нашим четверостишием размерностью (6-8 слогов в короткой строке).
Это отрывок о смерти Бориса Вячеславича, который можно восстановить следующим образом:
Отрывок написан в классической технике XI-XII веков с распределением аллитерационных пар (или ассонансов) по строчкам. Автор использует любимую аллитерацию-гугнение с поворением слога "по": "паполому постла", "Святоплъкь полелѣя", как и автор отрывка 1149 года с гугнением в словах "пополох" и "половцы".
Боле того, в отрывке про Бориса используется особый тип имяславия к этому имени, который фиксируется в переводе канона Борису и Глебу 1060-х годов. Речь идёт о превращении болгарского имени Бориса в славянское имя Борислава за счёт эпитета "славный". В данном случае имя Борислава является анаграммой и складывается из слов "Бориса же слава".
Данная анаграмма, вероятно, указывает на отца Петра Бориславича и деда его "сестричей" - киевского боярина первой половины XII века. А псевдоакростих отрывка содержит знакомую нам уже подпись "Боринин". Всё это ещё более тесно связывает ряд поэтических отрывков из киевской летописи и "Слова о полку Игореве" с боярским родом Бориславичей.
Во всех трёх приведённых выше отрывках, а также в других отрывках статьи 1149 года используется "же"-конструкция, выявленная в своё время Борисом Рыбаковым ("он же", "съ тояже", "Бориса же", "конь же", "и давши же мечь"). Это модная форма, используемая поэтами XII века ("а мы шли шли же").
Вернёмся к роли коня.
В отрывке про Бориса речь идёт о гибели "храбра и млада" князя, племянника Изяслава, выступившего на противоположной ему стороне "за обиду" князя Олега Черниговского. "Слава" приводит Бориса "на суд", то есть к гибели.
В этом отрывке фигурирует уже собственное, а не поэтическое название реки, на которой происходила битва. Слава стелет "на Канину" зелёную паполому для Бориса. В этой иллюзии мы слышим одновременно и о зелёной накидке на коня Бориса, и о зелёной траве на берегу реки Канины, на которую упало тело Бориса.
Паполома выступает поэтическим обозначением могилы и в другом месте "Слова" - в мутном сне Святослава.
Как видим, смерть князей в битве на Нежатиной Ниве поэтически связывается с конями. Как здесь не вспомнить о предсказании волхвов князю Олегу Вещему о смерти от коня. И, действительно, в рассказе об Андрее под 1149 год из киевской летописи мы видим очень сложную ссылку на этот сюжет: вместо всадника во исполнение злого предзнаменования погибает конь Андрея.
И князь хоронит своего коня, подражая, вероятно, в этом князю Олегу.
Об этом - в следующем очерке.
Оставайтесь на канале.
#Древняя Русь #История России #История литературы #поэзия #летописи #предсказания #Слово о полку Игореве #Андрей Боголюбский