Антон Никифорович, городской верхолаз, худой, как будто сделанный из тростиночек, мужичок, в потасканном, протертом на локтях сюртуке и не по росту длинных штанах, шаркая сапогами, шел по улице.
В этот вечерний час, зимний, кусачий, когда кончик носа, кажется, сейчас, треснет от застывшего на нем льда, а пальцы на руках так и скрючились, не желая подчиняться хозяину, все благородное население города сидело по домам, играло в карты, вело неспешные, пустые беседы о былом и грядущем, женщины рукодельничали, звеня сплетнями, молодежь балагурила у кого-нибудь в гостях, а Антон-верхолаз все ходил и ходил по улицам, таская на спине развалюху-лестницу.
На зимние праздники Москва вспыхивала иллюминацией, расцвечивалась сотнями огней. Керамические блюдечки на подоконниках, как в ладошке, хранили маленький, горячий огонек. Он трепетал, всхлипывал конопляным маслом, шикал и дразнил прохожих. Эти глазки-свечки маленькими светлячками рассаживались на окошках домов, чадили в небо тонкой черной дымчатой ниткой и как будто перемаргивались, шепча:
-С наступающим Рождеством Христовым вас!
-И вас!
-И ваши чтоб не хворали!
Но не эти крохи были вечной заботой Антона Никифоровича. Задрав голову вверх, он внимательно рассматривал привязанные на одну длинную, прочную нить, цветные бутылочки.
Те, слизнув с поднесенного внутрь фитиля огонь, булькая скипидаром, тоже превращались в яркие пятна, как будто художник, устав от вечернего сумрака, вдруг выхватил тюбики с краской да и махнул ими вдоль мостовой. Разлетелись капли – алые, охристые, кобальтово-сиреневатые, хвойно-коричневые, - и повисли на протянутых от гвоздя до гвоздя веревках. Висят себе, качаются, бьются друг о друга, подмигивая рассеянным прохожим. Огонек к огоньку, все в ряд, как бравые солдаты, висят бутылочки, тая в себе ненасытное, жаркое пламя зимних праздников.
Вот и ходит Антон по улицам, следит, чтобы не заплыли нагаром бутылки-шкалики, чтобы была пища для языкастого пламени, чтобы горел наряд барского дома из ночи в ночь.
Мужчина заправлял пустые, выжженные бутылки, чистил их, поправлял, если где что не так, и, довольный, шел дальше по грязным, разбитым копытами лошадей мостовым, таща на себе лестницу-помощницу.
Огни сами вели Антона по знакомой тропе…
Дома богатые, статные, смотрели величественно и строго, внутри кипела праздничная жизнь, наряжали елки, развешивали на них яркие, диковинные мандарины.
Антон только однажды видел этот странный, как оранжевый катышек-клубок, фрукт в руке мальчишки, что, выбежав из родительского дома, кричал и смеялся, радуясь наступившему празднику. Потом, остановившись, мальчик прорвал ноготком тонкую шкурку, резкий, сильный, «заморский» аромат ударил Антону в нос.
Мандарин…. Попробовать бы… Да ладно! Будет с нас… - пронеслось в голове, и мужчина уже развернулся, чтобы уйти, не смущать мальчонку, но тот, вдруг замолчав, разломил угощение пополам, протянул Антону несколько долек.
-Бог велел делиться! На! – сказал паренек шепотом, боясь, наверное, что нянька услышит и наругает, что разговаривает с чужим.
-Спасибо, родимый! – Антон, обтерев руку о сюртук, осторожно, как горящий огонек, взял тогда протянутый ему деликатес и растерянно посмотрел вслед мальчику. Тогда мужчина не стал пробовать этот сладкий, ароматный плод, отнес домой…
…Мужчина шел по улице, лестница легонько била по спине, скрипел снег под ногами, вечернее небо, томясь в предвкушении первой звезды, вздымалось на востоке снеговыми тучами.
-Опять завьюжит к утру, - подумал Антон-верхолаз, потом оторвал взгляд от черного полотна наверху и замер, вспомнив это место, куда привели его ноги…
…В то Рождество тоже было холодно, но еще лютее бил мороз, трещал и звенел льдом вдоль городских тротуаров. Также готовились люди к встрече Рождества, а Антон ходил от дома к дому, выполняя свою незатейливую работу.
И тут на дорогу, прямо перед ним, выскочила девчонка. Собака, злая, голодная, брехала ей вслед, рвалась с цепи. Девочка плакала и визжала.
Порванный зубами собаки тулупчик, платок, повязанный на грудке крест-накрест, валеночки… И глаза… Большие, испуганные глаза, две плошки детской печали, в которых плясали огоньки незатейливой, свечной иллюминации города…
-Тятя! – прошептала девчушка, схватив тогда еще молодого Антона за рукав. – Тятя, дай покушать!
А как тут не дать, коль Рождество скоро, сам Бог смотрит сейчас пристально на Антона-верхолаза, строго нахмурив брови.
-А мамка-то где? – спрашивает мужчина, наклонившись к девочке.
-Мамка там! – найденыш махнула рукой куда-то в темноту. – Спит мама, давно спит.
Покружили, поискали, да так и не нашли Глашину каморку, сарайчик, где жила она с матерью.
Мороз гнул пальцы и выжимал из глаз огромные, соленые слезы.
-Да что же мне с тобой делать? Как быть? Негоже девочке без материнской заботы, с мужиком расти…
Глаша ничего тогда не сказала, только покрепче схватилась за руку Антона.
Мужчина привел Глашу к себе, посадил у печки и, налив полную тарелку супа, сел рядом. Девочка, размазывая слезы по чумазому лицу, жадно глотала угощение, обжигаясь и дуя на ложку.
-И что прикажешь с тобой делать? Звать-то тебя как? – мужчина озадаченно следил за тем, как девочка аккуратно вылизала тарелку и поставила перед собой.
-Глаша я, - ответила та. – А ты кто?
-А я, Глашенька, фонарики охраняю, те, что на улице висят. Вон, лестница у меня какая, помощница моя. Антоном Никифоровичем звать.
Девочка перевела глаза со своего спасителя на стоящую в уголке лесенку.
-А ты не боишься?
-Нет, я смелый.
-И я смелая. Я буду тебе помогать! А ты с кем живешь?
-Один я.
-А жена? А детки есть?
-Нет. Была жена у меня, Глашенька, да только померла. Не сберег я ее. Деток так и не появилось у нас. Девочка была бы, но прибрал ее Господь к себе, не дал в этом мире пожить…
Девочка села рядом, вздохнула.
-Маму мою тоже… Не сберегла и я… Здесь печет, когда ее вспоминаю! – Глаша прижала руку к грудке, указывая на сердце.
А ветер, злой, волчий, рвался тогда в дверь, бил об нее ледяные стержни снежного бурана…
-Ничего, милая, смотрит на тебя мамка твоя, осмотрит, не налюбуется! – Антон погладил девочку по руке…
…Девочка стала помогать своему новому покровителю, таскала за ним бутыль с маслом для заправки лампадок, палку с фитилем, чтобы зажигать высоченные фонари.
Прикипела сирота к говорливому и доброму отчиму. Тот рассказывал ей сказки. И деревья были в них живые, и дома, и звезды, что падали куда-то за барские крыши и терялись там, уже не отыщешь.
Глаша засыпала, укутанная теплым, пахнущим овчиной, тулупом, а Антон сидел рядом и все смотрел, как дрожат девичьи реснички, как розовеют щеки, как улыбаются губы, видя во сне что-то волшебное.
-Уж не ангел ли ты, Глашка? - в который раз шептал он. – Может, ты моя дочка, та, что умерла, не родившись? Бог милостив…
…Росла Глаша, старел Антон Никифорович, текло время, сгорали свечи в плошках на подоконниках домов, таяли минуты жизни…
…-Глашка! Да где же ты, Глашенька! – Антон прибежал домой, бросив лестницу на улице. – Смотри, что принес я тебе!
Глаша выскочила из-под елки, что отчим притащил откуда-то из перелеска и воткнул в щель между досками в полу.
-Что, папа!? Что?!
-Смотри!
Антон раскрыл кулак, и на ладони вспыхнули оранжево-красные, чуть запотевшие от тепла реки, дольки мандарина.
-Что это? – Глаша вдохнула аромат, потрогала угощение.
-Бери, ешь, это тебе от одного мальчика. Просил передать! – соврал Антон.
Сок приятно брызгал на нёбо, заливал язык, и чуть ломило зубы, как будто кусочек зимнего солнышка откусила девочка.
-Это мандарин, дочка. Его вешают на елку.
-А мы что же… А мы съели… - сокрушенно схватилась за голову Глаша.
-Ничего, уже можно! – улыбнулся Антон Никифорович.
Глаша запрыгала от вдруг нахлынувшего счастья…
…В тот зимний вечер, когда случилась беда, Антон-верхолаз тоже ходил по улицам, бряцая лестницей.
Одна из плошек на подоконнике спящего дома опрокинулась. Пламя, идя по дорожке разлитого масла, лизало стены, потихоньку набирая силу. И вот оно уже гудит, взлетает вверх снопом искр.
-Пожар! Пожар! – крики и вой разносятся по улице. – Мальчик, мой мальчик там!
Женщина, простоволосая, с безумными глазами, металась у горящего дома, протягивая руки вперед.
-Миша! Мишенька! – ее крик, дикий, истошный, уносился в огонь и тонул в его жарком вздохе.
Люди таскала воду, опрокидывая ведра на стены, растаскивали горящие бревна, а женщина уже подбежала к самому порогу.
-Стой! Стой, окаянная! – Антон схватил ее сзади за талию. – Сгоришь!
-Пусть! Я с ним! Я хочу! Пусти!
Она кусала его руки, царапалась, но Антон-верхолаз просто отбросил женщину в сугроб, что уже стал таять от горячего пожарища, и, распахнув дверь, шагнул внутрь.
Мальчишку он нашел быстро, как будто кто-то вел за руку, не давая оступиться.
Ребенок прятался за шторой, тихо присев на корточки и постанывая.
Антон подхватил его на руки и потащил к выходу. Мальчишка упирался, извиваясь и охая, но Антон крепко держал его, прижимая к себе…
Уже через несколько минут Мишка, в саже и слезах, стоял перед матерью, чуть дыша от крепких объятий.
И только тогда Антон Никифорович узнал его. Именно этот малыш на Рождество угощал мужчину мандаринкой…
Дом тушили еще долго, Глаша, не дождавшись отца, легла спать.
Антон пришел домой только утром, черный и с перевязанной рукой.
- Что случилось? – Глашенька испуганно смотрела, как он разворачивает тряпицы, оголяя сожженную кожу.
-Пожар был. Но все хорошо. Господь милостив!... Тут, Глаша, такое дело, - вдруг продолжил он. – Ты сядь.
Девочка отставила тазик с теплой водой, что налила для отца.
-Та женщина, чей дом ночью горел, она дала нам денег. Я спас ее сына, она отблагодарила меня.
-Денежки? А на что ж мы их потратим?
-Свечку в церкви за мамку твою поставим, да за жену мою с дочуркой…
Глаша как-то задумчиво посмотрела на отца, ничего не сказала и ушла в свой уголок…
…-За упокой души мамки твой, на, поставь! – протянул тонкий пруток свечки Антон девочке. Та, поднеся фитилек к чьей-то чужой, зажгла огонек и поставила на указанное отцом место.
-А эту свечку за жену мою поставим. Покойся Степанида с миром! – рядом с первой засветилась и вторая свечка.
-А эту за нерожденную дочу мою, - хотел, было, зажечь Антон третью, да Глаша выхватила ее из рук.
-Я поставлю, папа. За сестричку мою…
-Ладно, ладно…
И отошел, промокнув глаза рукавом.
А Глаша, оглянувшись, не видит ли, зашептала:
-За здравие, за здравие!
И поставила свечу в другое место.
-Вы? Это же вы! – Антон услышал за спиной женский голос. – Как же я вам благодарна! Миша, смотри вот твой спаситель!
Мишка уставился на Антона, но не узнал его.
-Этот мужчина вынес тебя из огня. Храни вас Бог!
-Спасибо, спасибо! – Антон-верхолаз кланялся, прижимая шапку к груди.
-А это что за девочка? Она с вами?
Барыня так просто разговаривала с ним, что мужчина смутился.
-Это? Это дочка моя названная, Глаша. Глафира, подь сюды! Поздоровайся!
Девочка кивнула, потупила, было, глаза, а потом быстро стрельнула ими на Мишку. Тот нахмурился.
-Красавица ваша дочка! Таких еще поискать. Держи, девочка, колечко тебе дарю. В благодарность за отца!
Барыня сняла с пальца кольцо и протянула смутившейся Глаше. Та, вынув руку из рукавички, осторожно забрала подарок и спрятала в кармашке, а потом еще много раз оглядывалась, прощаясь глазами с Мишенькой.
Семья погорельцев уехала тогда жить к родне, за город. Антон много раз проходил мимо их черного, осевшего дома и вспоминал щедрую барыню…
…Много раз зимние месяцы выкатывались из-за горизонта, осыпая землю хлопьями рождественских хлопот, сотни конфет и мандариновых солнышек было съедено с красавиц-елок шумными ребятишками, верящими в чудеса и добро.
А Михаил вырос, выросла и Глаша.
И вошла она однажды в его дом не девчонкой в рваных рукавицах, а стройной, томной девушкой, приглашенной для обучения младшей сестры Мишки музицированию.
И вот тогда уже родилась любовь…
Шепот, алеющие щеки, клятвы и расставания, объяснения с родителями, скандал, потом на стол легло заветное кольцо…
-Отец-то жив? – тихо спросила Мишина мама.
- Да, спасибо, все хорошо.
-Здоров?
-Да, Бог хранит…
...Знакомые и родня жениха погудели, повозмущались, да и затихли, залюбовавшись на невесту, что павой шла рядом с гордым женихом…
…И вот теперь Глаша, совсем взрослая, встречала ночь Рождества со своей семьей – мужем Михаилом и тремя сыновьями. Когда-то давно ей, маленькому, испуганному ангелу, мечущемуся между Небом и Землей, дали второй шанс, дали его и отцу ее, Антону. Оба с благодарностью приняли этот дар, преумножив его в счастье безграничной любви.
Рождество ворвалось в притихший город, пронеслось, звеня благой вестью по улицам, заглянуло в каждый дом, дыша благодатью. А Антон тихо смотрел на окна дочери и шептал молитвы. Сейчас он зайдет внутрь, знает ведь, что ждут. Но еще чуть-чуть постоит вот так, в сторонке, любуясь красочной гирляндой своей простой, Богом данной жизни…