Ложечка дребезжала о столешницу, подпрыгивая от вибрации телефона. На экране высвечивалось «Настя». Ольга стояла в двух шагах и смотрела, как ложечка ползёт к краю, и не двигалась. Пусть упадёт. Пусть звонок сбросится сам. Пусть будет хоть одна вещь в этом дне, которая случится без её участия.
Не упала. Не сбросился.
Она нажала «отбой». Руки тряслись так, что пришлось сцепить их в замок.
— Не могу, — сказала вслух. — Просто не могу видеть их кислые лица.
В квартире было душно, хотя кондиционер работал на полную. Ольга подошла к окну. Семнадцатый этаж. Внизу копошились машинки, люди-муравьи. Она купила эту квартиру три года назад, в ипотеку, чтобы «на старости лет пожить для себя». Светлые стены, минимум мебели, никаких ковров и хрусталя — всё не как у мамы было. У мамы в двушке дышать было нечем от стенок, сервантов и бесконечных салфеточек.
Телефон зажужжал снова. Настойчивая.
— Алло, — Ольга ответила резко, будто оборонялась.
— Мам, привет. Ты чего трубку сбрасываешь? — голос Насти был ровным, без эмоций. Дежурным.
— Занята была, руки в тесте, — соврала Ольга. Она не пекла уже лет десять. Тесто — это грязь, мука по всей кухне.
— Понятно. Слушай, я коротко. У Лизы в субботу свадьба. Ресторан «Венеция» на Ленина. Регистрация в три, банкет в пять. Придёшь?
Ни «мамочка, мы тебя ждём», ни «пожалуйста». Просто факт. Придёшь — ладно, не придёшь — ещё лучше.
— Насть, у меня на субботу планы, — Ольга старалась, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжалось. — Я же работаю, ты знаешь. Отчётный период.
— Какой отчёт в субботу? Ты же главбух, сама себе график строишь.
— Именно потому что главбух. Ответственность. Я не могу.
Пауза. В трубке слышно было, как кто-то бубнит на фоне — зять, наверное, — и звон посуды.
— Ну как хочешь, — легко согласилась Настя. — Я предложила. Тогда на свадьбу скинься, мы ресторан оплачиваем, но там всё равно не хватает.
— Хорошо. Сколько?
— Ну, сколько не жалко. Тысяч тридцать хотя бы. Всё, мам, пока, мне бежать надо.
Гудки.
Ольга опустилась на стул. Ноги стали ватными. Тридцать тысяч. «Сколько не жалко». Как будто она эти деньги печатает. Два развода, две ипотеки — одну закрыла, вторая висит, — вечные подработки. А дочь считает, что мать — это банкомат.
«А чего ты хотела?» — прозвучал в голове голос тёти Веры. Тётки уже пять лет как не было, а её ехидный басок всё ещё жил в Ольгиной голове. — «Ты ж её сама свекрови отдала, когда ей три года было. Карьеру строила, столицу покоряла. Вот и получай».
Ольга рывком встала и пошла на кухню ставить чайник. Надо успокоиться. Руки всё ещё мелко дрожали. Она достала банку с дорогим улуном — восемьсот рублей за сто грамм, сама себе подарок. У мамы всегда был только «со слоном», заваренный до черноты, который потом три дня разбавляли кипятком. Ольга этот вкус ненавидела. Она всё делала наперекор.
Мама умерла рано, в сорок пять. Сгорела за полгода. Ольге тогда было двадцать. Тётя Вера, мамина сестра, взяла её к себе. Вера была женщиной жёсткой, конкретной.
— Хватит реветь, — говорила она Ольге на поминках. — Мать твою не вернёшь, а тебе жить надо. Учись, работай, мужиков не слушай. Они сегодня есть, завтра нет, а кусок хлеба свой должен быть.
Ольга и училась. И работала. И мужиков — ну, слушала, конечно. Первый, Виталик, красавец, душа компании. Настя от него родилась. А потом оказалось, что «душа компании» любит эту компанию больше, чем семью. И выпить любит. И работать не очень. Ольга терпела три года. Потом собрала вещи и ушла.
Насте было три. Ольга получила предложение в областном центре — должность хорошая, зарплата в три раза выше. Но куда с ребёнком? Садиков нет, жилья своего нет, по съёмным углам мотаться?
Свекровь, Нина Петровна, тогда сказала:
— Оставь девку мне. Ты там устроишься, заработаешь, потом заберёшь. А тут воздух свежий, свой дом, я присмотрю.
Ольга согласилась. Думала — на год, ну на два. Получилось на семь лет.
Она приезжала раз в месяц, привозила пакеты с вещами, игрушками, фруктами. Настя встречала её радостно, но как-то — как гостью. Тётю Олю с подарками. А когда разбивала коленку, бежала к бабушке.
Чайник свистнул, вырвал из воспоминаний. Ольга налила кипяток, плеснув мимо чашки на столешницу.
В дверь позвонили.
Домофон молчал, значит, кто-то из соседей. Ольга подошла, глянула в глазок. Людмила с нижнего этажа. Активистка, старшая по подъезду, вечно собирающая то на цветы, то на шлагбаум.
— Оль, открывай, дело есть! — прокричала Людмила через дверь.
Ольга вздохнула и открыла.
— Привет, Люда. Что опять? Трубы горят или крыша течёт?
— Типун тебе на язык, — Людмила, грузная женщина в цветастом халате, протиснулась в прихожую. — Мы подписи собираем, чтоб эти самокатчики во дворе не носились. Вчера чуть Михалну не сбили. Подпишешь?
— Давай, — Ольга взяла ручку.
— Ты чего такая бледная? — Людмила цепко оглядела её лицо. — Случилось чего?
— Настя звонила. У внучки свадьба, денег просят.
— А, это святое, — кивнула Людмила. — Мои тоже тянут. Сын ипотеку взял, теперь «мама, дай на ремонт, мама, дай на мебель». А я что, миллионерша? Я на пенсии, подрабатываю вахтёром сутки через трое, мне самой жить хочется.
— Вот и я говорю.
— А ты чего, не поедешь?
— Не поеду. Работы много.
Людмила прищурилась.
— Ой, не темни, Петровна. Какая работа в субботу? Поссорились опять?
— Не ссорились мы. Просто… — Ольга замялась. — Чужая я там, Люд. Понимаешь? Приеду, сяду в угол. Настя с Ниной Петровной шушукаются, смеются, старое вспоминают. А я сижу как посторонняя. Они даже салаты готовят такие, как свекровь любит. С майонезом, жирные. Я такое не ем. А Настя говорит: «Мам, ну не выпендривайся, бабушка старалась».
— Так это ж ты сама, — рубанула Людмила. — Ты ж её бабушке отдала? Отдала. Вот она и стала ей матерью. А ты теперь — денежный мешок.
— Я работала! — вспыхнула Ольга. — Я квартиру купила, машину. Я им помогала всегда! Кто Насте учёбу оплатил? Я! Кто ей свадьбу организовал? Я!
— Деньги, Оля, это бумага, — философски заметила Людмила, поправляя выбившуюся прядь крашеных волос. — А вот кто ей сопли вытирал и сказки на ночь читал — тот и родной. Ладно, подписывай давай, мне ещё три этажа обходить.
Людмила ушла, оставив после себя запах дешёвых духов и тяжёлую правду.
Вечер пятницы Ольга провела в странном оцепенении. Включила сериал, но не смотрела. В голове крутилась мысль про подарок. Тридцать тысяч. Свадьба внучки, а она даже жениха толком не видела — один раз на общем дне рождения у Насти, мельком. Дима. Молодой, вежливый, руку пожал. И всё.
Она открыла приложение банка. На счету сорок две тысячи. Это на всё: еда, бензин, квартплата. Если отдать тридцать, останется двенадцать. До зарплаты три недели. Еле дотянет.
Но обида жгла. Не из-за денег. Из-за тона. «Ну, сколько не жалко».
Ольга вспомнила второй свой брак. Игорь. Надёжный, спокойный, инженер. Они сошлись, когда Насте было десять. Ольга тогда как раз забрала дочь к себе. Думала — вот сейчас заживём семьёй.
Но Настя дичилась. Игоря не воспринимала.
— Ты мне не отец, — заявила она ему через неделю. — И вообще, я к бабушке хочу. У бабушки кошка Мурка и пирожки с капустой. А тут у вас магазинные пельмени.
Ольга старалась. Готовила по выходным — ненавидела это, но готовила. Возила Настю в парк, в кино. Но между ними стояла стена. Прозрачная, но непробиваемая. Настя смотрела на мать как на строгую учительницу. «Уроки сделала?» — «Сделала». — «Портфель собрала?» — «Собрала». — «Молодец».
Игорь выдержал два года.
— Оль, я так не могу, — сказал он, собирая чемодан. — Я прихожу домой как на минное поле. Ты вечно на нервах, дочь твоя меня волком смотрит. Я хочу покоя, уюта. А у нас тут окоп какой-то.
И ушёл. К женщине с двумя детьми, но «уютной».
Ольга тогда даже не заплакала. Просто пошла и купила себе новые сапоги. Дорогие, итальянские. Назло всем.
Она перевела Насте тридцать тысяч. Написала сообщение: «На свадьбу Лизоньке. От бабушки, на счастье». Ответ пришёл через час. Короткое «спс, получила». Даже не «спасибо, мам». Три буквы.
Ольга положила телефон на диван экраном вниз.
Суббота. Ольга драила квартиру — это был её способ справляться. Тёрла кафель в ванной до скрипа, будто стирала из памяти все обиды. Запах хлорки успокаивал. В соседних домах кто-то гулял свадьбу, доносилось «Горько!», и от этого тоже хотелось тереть сильнее.
Вечером позвонила тётка Люба, двоюродная сестра матери. Она жила в деревне, звонила редко, обычно с просьбой или жалобой.
— Олюшка, привет! — заголосила Люба. — С праздником тебя!
— С каким? — не поняла Ольга.
— Так внучка ж замуж вышла! Настя мне фотки прислала в Ватсапе. Красавица невеста! Платье белое, кружевное, букетик в руках. А парень видный, высокий. А ты чего, не там? На фотках тебя не видать.
— Я работаю, тёть Люб, — сухо сказала Ольга.
— Ой, работа, работа… Всех денег не заработаешь. А семья-то главнее. Свадьба раз в жизни! Настя вон какая счастливая стоит, с Ниной в обнимку. Нина-то, гляжу, сдала совсем, старенькая стала, но держится. Молодец женщина. Вырастила внучку, считай.
— Я тоже растила! — не выдержала Ольга. — Я работала на них на всех!
— Работала, работала, кто ж спорит, — примирительно затараторила Люба. — Только детям-то не деньги нужны, а тепло. Я вот помню, Вера покойная говорила…
— Что она говорила?
— Да говорила: «Олька — она как мужик в юбке. Всё может, всё умеет, а душу свою застегнула на все пуговицы. Боится любить, потому что больно будет».
— Не говорила она так, — оборвала Ольга.
— Говорила, милая, говорила. Перед самой смертью, когда мы с ней сидели. Она ж за тебя переживала. «Боюсь, — говорит, — останется она одна. Дочь упустила, с мужиками не ладится».
Ольга нажала отбой. Слушать это сил не было.
Но в груди закололо. «Дочь упустила».
В воскресенье утром Ольга проснулась с чётким решением. Она поедет. Не звоня, не предупреждая. Просто приедет, поздравит, посмотрит в глаза. Может, они там ещё гуляют второй день, доедают шашлыки. Она имеет право. Она мать. И бабушка.
Ольга быстро собралась. Надела лучшее платье — тёмно-синее, футляр, стройнит. Причёску уложила волосок к волоску. Заехала в магазин, купила дорогой набор постельного белья — льняной, в подарочной коробке — и букет белых роз. На свадьбу — белые, это она знала.
Ехать до посёлка, где жили Настя с мужем и Нина Петровна — свекровь обосновалась в соседнем доме, очень удобно, — было часа полтора. Ольга гнала, нарушая скоростной режим. Адреналин бил в виски.
«Я им покажу, что я не чужая. Я приеду, и они обрадуются. Должны обрадоваться».
Она подъехала к воротам дома из красного кирпича. Дом строили долго, лет пять. Ольга давала деньги на крышу, на окна, на котёл. Половина этого дома — на её деньги.
Во дворе стояла машина зятя и ещё несколько незнакомых. Калитка была не заперта.
Ольга вошла. С заднего двора доносился смех, музыка, запах жареного мяса.
Она обошла дом.
Под навесом, украшенным лентами и воздушными шарами, сидела компания — человек двадцать. Настя, зять Сергей, Нина Петровна, родители Сергея, какие-то друзья, родня жениха. Лиза, в белом платье, уже без фаты, стояла с бокалом рядом с Димой — высоким парнем в расстёгнутом пиджаке — и говорила тост.
— …и самое главное, спасибо моей любимой бабуле! — звонко крикнула она, обнимая Нину Петровну. — Бабуль, ты у меня самая лучшая! Ты меня вырастила, ты всегда была рядом, ты мой самый родной человек! Если бы не ты, я бы вообще не знала, что такое семья.
Все захлопали. Нина Петровна, маленькая, сухонькая старушка, прослезилась и поцеловала Лизу.
— Ну что ты, стрекоза, — прошамкала она. — Живи счастливо, это главное.
— А матери спасибо? — громко спросил Сергей. Он был уже слегка навеселе.
Настя, сидевшая рядом с ним, дёрнула плечом.
— Матери тоже спасибо, — сказала она, но как-то в сторону. — За финансовую поддержку. Без этого свадьбы бы не было.
Ольга стояла за кустом сирени и не могла сделать шаг. Ноги вросли в землю.
«За финансовую поддержку».
Коробка с подарком оттягивала руку. Розы кололись сквозь упаковку.
Лиза заметила движение у кустов.
— Ой, кто там?
Все обернулись.
Ольга вышла. Улыбка на её лице была приклеена намертво.
— Сюрприз! — сказала она, и голос предательски дрогнул. — Решила не пропускать такой день.
Повисла тишина. Тягучая, неловкая.
— Мама? — Настя встала, вытирая руки салфеткой. В её глазах не было радости. Удивление и — досада? — Ты же сказала, что работаешь.
— Работа не волк, — Ольга подошла к столу, поставила коробку, протянула розы. — Поздравляю, Лиза. Совет да любовь.
Внучка чмокнула её в щёку. Дежурно.
— Спасибо, ба. Красивые розы. Садись.
Ей освободили место на углу стола, принесли тарелку.
— Штрафную опоздавшему! — попытался разрядить обстановку сват, отец Сергея.
Ольга выпила вина, не чувствуя вкуса. Разговор не клеился. Все ощущали напряжение. Ольга сидела с прямой спиной, как на совещании, и боялась уронить вилку.
— А мы вот обсуждаем, где молодые жить будут, — сказала Нина Петровна. — Дима в Питер хочет перебраться, ему там работу предложили.
— В Питер? — удивилась Ольга. — Зачем так далеко? У нас в городе тоже работа есть. И квартира у меня — могли бы пожить первое время, пока на ноги не встанут.
— Я не хочу здесь, — резко сказала Лиза. — Мы с Димой хотим в Питер. Там жизнь, там возможности.
— Лиза, это дорого, — включила «главбуха» Ольга. — Съём квартиры, переезд, обустройство. А работа у тебя там какая будет?
— Мам, мы сами разберёмся, — отрезала Настя. — Сергей неплохо зарабатывает, поможем на первое время.
— Справитесь? — Ольга почувствовала, как внутри закипает. — А когда крышу перекрывали, ты мне звонила: «Мам, дай сто тысяч, рабочим нечем платить». А теперь вы справитесь?
— Ой, началось, — закатила глаза Настя. — Ты теперь мне этими деньгами до гроба тыкать будешь?
— Я не тычу. Я говорю о рациональности. Зачем платить за съём в Питере, если здесь есть квартира?
— Да потому что я не хочу жить с тобой! — вдруг выкрикнула Лиза.
Все замерли. Дима дёрнулся было, хотел что-то сказать, но Лиза не дала.
— Что? — Ольга посмотрела на внучку. В её глазах — тех же, серо-голубых, как у Ольги — стояла злая решимость.
— Я не хочу жить с тобой, бабушка Оля. Ты вечно всем недовольна. Ты вечно учишь, критикуешь. У тебя дома нельзя чашку не туда поставить. Я у тебя два дня пожила прошлым летом — чуть не взвыла. «Тапки поставь ровно, крошки со стола убери, свет выключи». Душно с тобой.
— Лиза! — одёрнул её Сергей.
— А что Лиза? — она вскочила, платье зацепилось за стул. — Правду говорю! Бабушка Нина — добрая, она понимает. А ты… Тебе только деньги важны и порядок. Как робот.
Ольга медленно встала. Руки тряслись так, что она убрала их со стола.
— Значит, робот, — тихо сказала она. — Значит, душно. А деньги мои на свадьбу не душные? Ресторан этот за чей счёт?
— Мама, перестань! — Настя тоже вскочила. Лицо пошло красными пятнами. — Не устраивай сцену. У девочки свадьба, столько стресса…
— Нет, Настя, пусть скажет, — вмешалась Нина Петровна. Старуха сидела спокойно и смотрела на Ольгу своими выцветшими глазами. — Пусть выскажется. А то носит в себе камень тридцать лет.
— Какой камень? — Ольга повернулась к свекрови.
— А такой. Ты думаешь, мы не видим? Ты себя съедаешь. Ты всю жизнь доказываешь кому-то, что ты лучше всех. Лучше матери своей покойной, лучше мужа первого. Квартиры, машины, ремонты… А счастья-то нет. Глаза у тебя, Оля, пустые.
— Не смейте меня жалеть! — закричала Ольга. Голос дал петуха. — Я всего сама добилась! Сама! Ни у кого копейки не попросила! Я вам этот дом наполовину оплатила!
— Дом ты оплатила, — кивнула Нина Петровна. — А семью не удержала. Настю мне оставила, сама карьерой занималась. А теперь обижаешься, что внучка тебя не любит.
«Ты мне не мать. Мать — это та, кто рядом, когда больно, а не когда удобно».
Настя сказала это тихо. Но в наступившей тишине прозвучало так, что у Ольги заложило уши.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что ты мне не мать по сути, — Настя смотрела прямо в глаза. Жёстко. Как сама Ольга смотрела на подчинённых. — Ты биологическая мать. А мама у меня — вот, бабушка Нина. Она мне косички плела, она меня лечила, когда я ветрянкой болела, она мои секреты знала. А ты приезжала раз в месяц с пакетами. «Как дела, покажи дневник». Инспектор.
Ольга схватила сумочку. Воздуха не хватало. Нужно уйти. Срочно. Иначе она сейчас упадёт прямо здесь, на этой плитке, которую она же и оплатила.
— Хорошо, — прохрипела она. — Хорошо. Живите как хотите. Сами. Без инспектора.
Она развернулась и пошла к воротам. Спиной чувствовала их взгляды. Никто не побежал за ней. Никто не крикнул «Оля, постой».
Только слышно было, как Лиза спросила громким шёпотом:
— А она деньги-то перевела? Или теперь назад потребует?
Ольга села в машину. Руки не слушались, пальцы соскальзывали с ключа зажигания. Наконец завела. Рванула с места, подняв пыль.
Ехала минут двадцать, пока не поняла, что ничего не видит из-за слёз.
Свернула на обочину, заглушила мотор. И завыла. Страшно, в голос, зажимая рот ладонью, чтобы не слышать саму себя. Била руками по рулю, размазывая тушь по лицу.
«За что? Я же всё для них. Чтоб не в нищете, как мы с мамой жили. Чтоб всё было».
В кармане пиликнул телефон. СМС от банка. «Списание 5 800 руб. Автоплатёж. ЖКХ».
Ольга смотрела на экран и смеялась сквозь слёзы. Двенадцать тысяч на счету. Минус коммуналка — шесть с копейками осталось. До зарплаты три недели.
Жизнь продолжалась. Счета приходили.
Прошло три месяца. Сентябрь. Дожди зарядили с самого утра.
Ольга сидела на кухне. На столе — пустая чашка и квитанции.
Она не звонила Насте. Настя не звонила ей.
Лиза уехала в Питер с мужем. Дима устроился, Лиза пока перебивалась подработками. Настя с Сергеем помогали — оплачивали съёмную квартиру. Настя писала в соцсетях: «Отдала дочку замуж! Счастья молодым!» Ольга видела. Молча.
Звонок в дверь.
Ольга вздрогнула. Опять Людмила?
Открыла.
На пороге стояла Настя. Мокрая, зонтик течёт на коврик. В руках — дорожная сумка. Глаза красные, лицо опухшее.
— Мам, пустишь? — спросила она тихо.
Ольга молча посторонилась.
Настя прошла, бросила сумку на пол. Села на пуфик и закрыла лицо руками.
— Что случилось? — спросила Ольга.
— Серёжа ушёл, — глухо сказала Настя. — К молодой. К секретарше своей. Сказал, что устал. Что я стала вечно ворчать, вечно всем недовольна.
Ольга прислонилась к стене. Сценарий повторялся.
— А Лиза? — спросила она.
— А Лиза звонила сегодня. Сказала: «Мам, пришли денег, нам с Димой на мебель не хватает. И вообще, не звони мне каждый день, ты меня контролируешь, мне дышать нечем».
Настя подняла голову. По лицу текли чёрные ручьи туши. Точь-в-точь как у Ольги тогда, в машине.
— Мам, — прошептала она. — Я, кажется, становлюсь тобой. Я говорила ей то же самое, что ты мне. Слово в слово.
Ольга смотрела на дочь. Хотелось сказать: «Я же говорила». Хотелось сказать: «Вот видишь, как это больно». Хотелось прочитать мораль.
Но она посмотрела на мокрый зонтик, с которого натекла уже приличная лужа на её идеальный паркет. Паркет, который нельзя мочить.
— Ладно, — сказала Ольга. — Вставай. Иди в душ. Я чайник поставлю.
— А паркет? — Настя кивнула на лужу. — Испортится же.
— Да и ладно, — сказала Ольга. — Пусть вздувается.
Она прошла на кухню, достала две чашки. Дорогой улун закончился. Осталась пачка обычного чёрного, «со слоном», которую ей когда-то сунула Людмила.
Ольга насыпала заварку в чайник. Густо, от души.
«Ничего, — подумала она. — С сахаром пойдёт. Главное, чтоб горячий был».
Руки больше не тряслись.
Настя вышла из ванной в Ольгином халате, завёрнутая в полотенце. Маленькая, несчастная, брошенная сорокалетняя девочка.
Ольга поставила перед ней чашку.
— Пей.
Настя обхватила чашку ладонями.
— Мам, а что делать-то теперь? За свадьбу кредит висит, мы ресторан в рассрочку оплачивали. Серёжа сказал, будет только алименты давать официальные, а там копейки, у него белая зарплата — минималка. Я не потяну.
Ольга вздохнула.
— Разберёмся, — сказала она. — У меня заначка есть. На первое время хватит. А там — может, работу сменю. Меня давно в Москву звали, в холдинг. Там платят больше.
— Ты поедешь в Москву? В пятьдесят восемь? — округлила глаза Настя.
— А что? — Ольга усмехнулась. Криво, но искренне. — Тётка твоя, Вера, говорила: пока ноги носят — надо идти. А сидеть и ныть — это мы всегда успеем.
Она отхлебнула крепкий, вяжущий чай. Горький до оскомины. Но бодрит.
— Только одно условие, Настя.
— Какое?
— В воскресенье поедем к Нине Петровне. И торт купим. И выслушаем всё, что она скажет. И промолчим. Поняла?
Настя шмыгнула носом и кивнула.
— Поняла.
За окном дождь барабанил по карнизу. Где-то в Питере Лиза, наверное, сидела с Димой в съёмной квартире без мебели и тратила деньги, которых у её матери больше не было.
Ольга взяла телефон и открыла приложение банка.
— Мастер! — вспомнила она вдруг. — У меня же телефон был мастера, который плитку клал. Надо ему позвонить, может, он обои переклеит в маленькой комнате. Для тебя. А то там цвет какой-то… мертвецкий.
— Серый, — подсказала Настя. — Модный.
— Вот именно. А мы поклеим жёлтые. Или в цветочек. Чтоб глаза резало.
Настя впервые за вечер слабо улыбнулась.
— Давай в цветочек. Как у бабушки Веры были.
— Давай, — согласилась Ольга. — Как у бабушки Веры.
И впервые за много лет ей показалось, что в этой вылизанной квартире стало чуть теплее. Хотя кондиционер она так и не выключила.