На склоне лет Петр производил на слабонервных людей впечатление человека, который на все махнул рукой и с горя запил. Одним из таких был саксонский посланник Лефорт (не путать с известным Лефортом, «любимцем» и наставником юного Петра), писавший за шесть месяцев до смерти императора: «Я не могу понять положения этого государства, царь шестой день не выходит из комнаты и очень нездоров от кутежа, происходившего по случаю закладки церкви (!)… При дворе говорят только о маскарадах и удовольствиях, тогда как народ плачет… Не платят ни войскам, ни флоту, ни коллегиям, ни кому бы то ни было; все ужасно ропщут».
Петр скончался, не назначив наследника (именно такой порядок, через личное назначение действующим императором, установил Петр законом о престолонаследии). Его, вернее, ее назначили гвардейские офицеры, возглавляемые рейхс-маршалом князем Меньшиковым; императрицей стала супруга Петра, Марта Скавронская под именем Екатерины I. Законному наследнику, внуку Петра Великого, будущему Петру II, пришлось подождать два года.
Учитывая рассеянный образ жизни, который вела императрица, для возни с утомительной государственной рутиной над сенатом и коллегиями возникло совершенно новое, оригинальное и не предусмотренное никакими «конституциями» учреждение – Верховный тайный совет! По мнению автора, это была первая относительно удачная, хотя и не долговременная, попытка ограничить самодержавие в пользу аристократической верхушки.
После смерти императрицы и воцарения Петра II, тринадцатилетнего мальчика, имевшего одну господствующую страсть – охоту (охоту в прямом смысле, а не охоту к приобретению знаний), произошедшего не без влияния «верховников», последние окрепли настолько, что смогли отстранить от дел и сослать в Березов, подальше с глаз долой, самого Меньшикова.
Вот при верховниках-то и произошли настоящие экономические реформы. Вдохновителем их был Дмитрий Михайлович Голицын, фактический глава Тайного совета, сторонник меркантилизма в его допетровском варианте, «что, однако, вовсе не делало его реакционным: ибо после краха петровских предприятий, было слишком очевидно, что естественное развитие тех зачатков капитализма, какие уже существовали в XVII веке, дало бы больше, нежели все попытки загнать русскую буржуазию дубиной в капиталистический рай».
Вот лишь некоторые примеры «увольнения коммерции» от государственной дубины:
- отмена казенной соляной монополии;
- свободное, без разрешения берг-коллегии, устройство горных заводов;
- отмена казенной табачной монополии;
- вольная добыча слюды;
- упразднение казенных фабрик и передача их в частные руки;
- отмена поташной монополии;
- отмена специальной «сибирской» пошлины для купцов, торгующих с Сибирью;
- отмена всех стеснений, прикреплявших вывоз к Петербургскому порту;
- отмена петровской регламентации в постройке торговых судов;
- отмена пошлины на постройку судов из русского материала и русскими предпринимателями, хотя бы и для продажи иностранцам;
- отсрочка взыскания с купцов долгов по таможенным пошлинам и др.
Чуть ли еще и столица не была перенесена обратно в насиженную и нагретую Москву, подале от влажных и ветреных берегов Невы.
«За все царствование Петра I на всероссийское купечество не излилось больше благодати, чем за коротенькое царствование его внука!»
Но! Дворянство считало себя обиженным тем, что его интересы отодвигались на второй план ради буржуазии. Вопрос «на засыпку»: гвардия из какой среды рекрутировалась, из дворянской или из купеческой? Нашлись и «буйные», возглавившие гвардейскую стихию, например, прокурор Ягужинский, от услуг которого опрометчиво отмахнулись верховники при составлении известных кондиций.
Известно, что верховники, одни раньше, другие позже, в основном разделили судьбу своих кондиций, надорванных Анной Иоанновной «на ступенях дворца». Не помогла и голицынская конституция, в пожарном порядке разработанная Дмитрием Михайловичем, предусматривающая помимо Верховного Совета и сената еще два «народных» собрания, одно из мелкопоместных дворян, другое из купцов и промышленников.
Интрига не удалась, дворянство отстояло свое право жить за счет казенного жалованья, то есть за счет тех же купцов, промышленников, посада и крестьянства. Место Верховного Тайного совета занял Кабинет ее величества.
Надо сказать, что и Анна Иоанновна совершенно не растерялась в новой для себя обстановке и очень быстро нашла общий язык с гвардейцами, объявила себя их полковницей и самым дюжим поднесла по стакану вина. «Добрые гвардейские солдаты, за время царствования малолетнего императора совсем было отвыкшие от петровских нравов, думали видеть перед собой воскресшую матушку Екатерину».
Судьба хранила самодержицу и она благополучно почила в бозе после десятилетнего правления.
После нее метеоритом пронеслась по государственному небосклону России Анна Леопольдовна, удержавшись на орбите на самое короткое время: ни пить, ни подносить она не умела.
В отличие от нее «дщерь Петрова» и пила сама, и подносила и, более того, была мастерица крестить младенцев у гвардейских солдат, которые готовы были, в свою очередь, горой стоять за свою куму и «матушку». Этого оказалось достаточно, чтобы произвести очередной переворот. Автор, правда, уточняет, что была еще и внешняя поддержка со стороны шведских денег и французского обаяния.
Взойдя на престол, благодарная Елизавета Петровна поверстала в лейб-компанию своих кумовьев в количестве трехсот человек, присвоив нижним чинам звания поручиков, капралам и сержантам – капитанов и майоров, а шести человекам, на долю которых выпали основные хлопоты при последнем перевороте, – подполковников. Во главе лейб-компании стала сама императрица, заказав себе гренадерскую шапку и мундирную амазонку.
Как и ее мать, Елизавета Петровна была, прежде всего другого, «полковницей». «Эту параллель можно провести до мелочей, до любви к венгерскому, например, столь прочной и интенсивной, что ничем нельзя было лучше угодить новой царице, как подарив ей хороший запас этого вина доброй марки. Или до любви к «развлечениям», опять-таки столь интенсивной, что только богатырское здоровье дочери Петра, не подточенное хроническим недугом, как у ее матери, позволило ей продержаться двадцать лет, вместо двух лет царствования, которые судьба послала ее матери».
Дворянское управление государством сводилось, главным образом, к избавлению «шляхетства» от тягостей, наваленных на него службою торговому капиталу. Кульминационным пунктом этой политики является манифест Петра III о «вольности дворянства» от 18 февраля 1762 года, снявший со «шляхетства» все тягости, в том числе освободивший его от пожизненной государственной службы. Оставив при этом надежно закрепощенное крестьянство в его власти.