Есть в романе и положительный герой, даже два, Макс, шурин Кречмара, и Дитрих, старый его друг. Оба становятся невольными свидетелями любовной драмы Кречмара, оба, испытывая отвращение, как Макс, или смущение, как Дитрих, тем не менее, принимают участие в судьбе нашего героя.
Дитрих, мучимый чувством вины, ведь это он невольно открыл глаза, тогда еще как бы зрячему, Кречмару, на шашни Горна и Магды, оставляет свое уютное жилище на юге Франции и устремляется в холодный и мрачный Берлин, на поиски своего старого приятеля и находит Макса.
Макс, руководствуясь указаниями Дитриха, отыскивает виллу, где скрывалась наша троица (Кречмар – невольно), и застает слепого Кречмара и голого Горна, сидящих друг против друга; Горн с восторгом истинного художника наблюдает за отражением каких-то ужасных мыслей, которые он же и породил, пробегавших по лицу слепого; при этом Горн, желая обострить забаву, время от времени издает легкие, едва слышные звуки, или касается пушистым концом былинки лица слепого. Картина нарисована рукою мастера. Макс с несвойственной ему решительностью – так подействовала на него эта картина – прямо вырывает слепого Кречмара из лап парочки авантюристов (никогда не был этот литературный штамп более подходящим) и увозит его домой, в Берлин, к Аннелизе.
Оба, Дитрих и Макс, хорошие, порядочные люди, излишне впечатлительные, не сумевшие, разумеется, по-настоящему исправить жизнь Кречмара, которая текла по прихотливому руслу, проложенному расчетом и вдохновением Горна и Магды; влияние самого Кречмара на собственную жизнь в последний ее год было минимальным, что говорить о Максе и Дитрихе. Хотя, в самом уже конце романа, автор дал-таки возможность всем троим, Кречмару, Максу и Дитриху, повлиять на события; и они ею воспользовались, каждый по-своему.
Возвратимся ненадолго к зрячему еще Кречмару. Кречмар, несмотря на кажущуюся идиллию втроем, из которой его не вывела даже смерть дочери, отчетливо осознавал, что на его жизнь осел легкий налет гнусности; но одна только мысль, что избавиться от этого налета можно только раскаявшись и возвратившись к выцветшей, серолицей, слабо пахнущей одеколоном, жене, приводила его в ужас. Жизнь с женой представлялась ему в виде тускло освещенного, длинного и пыльного коридора, в глубине которого сгущаются потемки.
И, даже убедившись в неверности Магды с невольной помощью старого друга Дитриха (не виделись восемь лет, и вот увиделись!), Кречмар, глядя на «сморщенную розовую пятку и золотистую кожу нетолстой, но крепкой Магдиной икры», подумал, что может убить ее, но расстаться с нею не в силах.
А теперь возвратимся к Горну – очень уж хорош Набоков. За время совместного путешествия во Францию Магда ни разу не побывала наедине с Горном, – это было мучительно. «Горн, встречаясь с ней взглядом, грустно облизывался, как пес, привязанный хозяйкой у двери мясной лавки». Очень хорошо!
В принципе, можно заканчивать.
Кречмар, прозревший благодаря Дитриху, уехал вместе с Магдой, оставив Горна играть в покер на веранде отеля; играл он несчастливо, но деньги были не его – Кречмара, поэтому не было поводов огорчаться. По дороге Кречмар попал в аварию и в результате ослеп, к вящему удовольствию Горна и Магды; Горн написал Кречмару прощальное письмо – он «возвращался» в Америку, на самом деле он возвращался в объятия Магды, – мастерски имитируя «гомосексуальный» стиль; Кречмар с удовлетворением прослушал письмо, прочитанное Магдой, и заставил себя поверить и Магде, и письму. Прочитав письмо, Магда направилась в ресторан пообедать, где ее уже поджидал Горн. Для них наступили счастливые дни; вот только Кречмар не был счастлив, ибо, во-первых, был слеп (во всех смыслах), во-вторых, Магда отказывала ему в сексе, потому что доктор не рекомендовал волноваться (на самом деле она просто не могла себя заставить). Жестокая!
Очень мило Магда и Горн издевались над слепцом; особенно удачно у них получалось, когда он испытывал приступ нежности к своей доброй девочке и пытался добиться ее расположения: тут их фантазиям не было предела… Но! Доктор не велел волноваться и поэтому Кречмар всего лишь раз получил желанную награду и именно в той ситуации, когда разоблачение было почти неизбежно: другого выхода у Магды просто не было.
Для полного счастья недоставало одного – денег! Надо было взять их у Кречмара. Хотя бы половину того, что у него было. Для этого требовалось время. Горн был настолько добр, что решил перед расставанием, когда денежки перейдут в его (а не Магдин) карман, купить Кречмару собаку, – «маленький знак внимания».
Планы счастливых любовников были разрушены внезапным появлением Макса. Впрочем, об этом я, кажется, уже проинформировал читателей.
Одно важное дело осталось у Кречмара: убить Магду. Его настоящая, «слепая» жизнь не была собственно жизнью, она была лишь воспоминанием о жизни. «Подлинная жизнь, та хитрая, увертливая, мускулистая, как змея, жизнь, жизнь, которую следовало пресечь немедля, находилась где-то в другом месте, – где? Неизвестно. С необычайной ясностью он представлял себе, как, после его отъезда, она и Горн – оба гибкие, проворные, со страшными лучистыми глазами навыкате, – собирают вещи, как Магда целует Горна, трепеща жалом, извиваясь среди открытых сундуков, как наконец они уезжают, – но куда, куда? Миллион городов и сплошной мрак».
Слепому Кречмару удалось таки отыскать Магду, помог случай. Удалось ли убить? Этот вопрос я оставлю без ответа. Кто читал, тот и без меня знает; кто не читал, быть может, захочет прочесть.
Вместо заключения.
Читайте, господа читатели: время, потраченное на Набокова, не пропадет – оно останется с Вами.
Кто бы что ни говорил или ни писал о прозе Набокова, и я в том числе, это качественная беллетристика. Не какой-нибудь там «иронический» детектив.
Набоковская проза представляется мне в виде изысканного до витиеватости сооружения, построенного богатым воображением на добротном фундаменте культуры. Такая проза всегда найдет своего читателя, влюбленного в нее до самозабвения, но она никогда не станет мировой прозой, понятной и доступной ВСЕМ, и способной увлечь ВСЕХ.
Еще: налет снобизма невозможно вывести из набоковской прозы никакими притираниями. Да и надо ли?