Повесть "Испытание верою", Гл-21, Жизненный круг, часть 1, Анатолий Жилкин
Ярыгину снился сон. Будто он, Сусанна Андриановна и Наталья идут по зелёному лугу, усеянному ромашками и маками, от волнения ковыля чуть кружится голова. Идут, взявшись за руки: Сусанна посредине, он и Наталья по бокам. На душе легко, они молоды и в самом начале… И предчувствие, что вот-вот должно произойти что-то важное, оно уже происходит. Они влюблены и понимают, что это навсегда. «Но только ему одному известно будущее», – уверен Ярыгин. Сейчас он признается им в любви и сделает предложение обеим. Он понимает, что это сон, в глубине которого плавное движение и странная неподвижность – «во сне возможно и не такое» – он готов рискнуть, готов на всё, ради спасения Сусанны. И Наталью потерять он тоже не хочет.
«Пусть решают, вместе решим, как нам быть дальше. Тяжко мне без них, ох и тяжко. Пусть хоть во сне… И сон ли это? А может быть, сон – это отражение «нас… вне нас самих» – откуда-то оттуда, с невидимой стороны? Голова идёт кругом от догадок. Если открыто признаюсь, то Сусанне и тонуть не придётся. Во сне всё по-другому. Дай, Бог, не ошибиться хотя бы тут, в нашем отражении…»
Вдруг он почувствовал, что держит за руку только Наталью. «Где же Сусанна? – заметался Ярыгин. – Как она умудрилась отнять руку?» Огляделся по сторонам и разглядел тёщу на пригорке по пояс в волнах ковыля. «Будто на течении остановилась, не унесло бы…»
Сусанна красивая, светлая, казалась умиротворённой, по всему видать – за судьбу дочери и зятя. Это не произносилось вслух, но было так очевидно. Мысли удивительным образом перекликались с мыслями. Александр Никитич посмотрел на Наталью и понял: тёща добилась своего – они с женой растворились друг в друге, растворились в детях, в разлуке, в невозможности порознь, в надежде… ибо и надежда не всегда бывает последней.
«Меня нет среди вас… я не здесь… мы ещё увидимся… в конце», – шелестели обрывки фраз из улетающего сна. Ярыгин проснулся: «Ишь как тебя: вне… нас самих!..»
И все же сон давал какую-никакую надежду в небессмысленности его сомнений, его поиска своей, скрытой от мира, правды. Содержимое сундучка, осмысление прочитанного, наводило на мысль, что истинная судьба России связана с чем-то тайным, непостижимым. Подозрения усиливались по мере того, как он встречал вокруг тихих, неприметных людей, будто те забрели сюда из неведомых эпох. Это были и староверы, творящие молитву в глухих уголках вечной тайги; и монахи, уцелевшие в лихие времена; и блаженные старцы, живущие святым духом; и простые люди с непростыми судьбами; и чистые душой бродяги – любимцы земли русской. «Не они ли – эти «тихие», «неприметные», «уединившиеся» – и есть истинные хранители православной веры? А их судьбы и судьба России неразлучны и надёжно защищены Богом?..» Ярыгин всё больше поражался своим мыслям. «Такое чувство, что кто-то сжалился надо мной и потихоньку мои приземлённые мысли заполняет «своим», духовным содержанием…»