В 90-е наша семья не бедствовала: у отца был бизнес. Делился с кем надо, поэтому мы жили припеваючи. Ремонт и мебель в нашей 4-комнатной квартире стоили дороже, чем сама она. У нас были картины, деревянные статуи из Африки, антикварные кресла на толстых ножках с резьбой, новейшая техника...
Отец много путешествовал по работе, мать была домохозяйкой. Папа считал, что его обязанность — приволочь домой мамонта, жены — приготовить из него обед. По части «мамонтов» он был большим оригиналом, на нашем столе регулярно бывали гуси, цесарки, сомы, молочные поросята, красная и чёрная икра, в то время как мои одноклассники ели ножки Буша, растягивая их на несколько дней.
Родители были щедрыми людьми, часто собирали застолья, я мог привести сколько угодно друзей — кормили всех. На Новый год всегда собирались у нас — родственники, друзья, соседи. Мать готовилась к празднику несколько дней.
И вот как-то 31 декабря отец утром уехал на рынок и вернулся с тушей барашка. Мать опешила: в нашу духовку он едва помещался и то, только если бы она уложила его по диагонали.
— Ты зачем его целого привёз, Боря? — спросила она. — Что мне с ним делать, я ж не мясник!
— Я приеду через 2 часа и разрублю как-нибудь, — ответил отец. — Не было времени ждать, пока они разделают.
И добавил ключевую фразу: «Часть запечем, часть на шурпу оставим»!
И уехал. Прошло 2 часа, потом ещё 2, потом ещё 2. К 6 часам она поняла, что на отца расчитывать не придётся: он часто надолго задерживался по работе, мог, не предупредив, уехать на несколько дней и потом передавал нам весточку через знакомых / соседей: у нас, как бы парадоксально это не звучало, телефона не было тогда.
Мама попыталась связать барашку торчащие ноги, но отказалась от этой идеи в том числе потому что... отец хотел шурпы — логично, правда? Хотела порадовать любимого мужа — отцовские пожелания относительно меню были законом в нашей семье.
Сначала она пыталась разделать барашка кухонным тесаком. Потом попросила меня принести ножовку. Ножовка застревала в костной ткани и не пилила. Тогда мать, подробно и громко перечисляя кары египетские, которые должны пасть на голову отца, бросившего ее один на один «бодаться с этим бараном», понеслась в кладовку за туристическим топориком.
Сначала она рубанула тушку на досточке на столешнице: подпрыгнули все кастрюли. Потом переместила досточку на пол и продолжила неистово рубить ножки. Топорик оказался тупым... когда мать это поняла, она стала колотить бедного барашка куда ни попадя с криками: «Убью!» От этих воплей у младшей сестренки началась истерика. Прибежала наша пуделиха Джеки и стала прыгать в коридоре с заливистым лаем, а в комнате в клетке дурниной завопил огромный попугай ара по кличке Маша. Но мама в гневе была страшна, она закричала, что в квартире 4 комнаты, в которых мы (включая полуметрового попугая) должны давно потеряться...
В довершении всего пришла соседка, которая подумала, что мама ругается с отцом и кто-то кого-то из них уже убивает! (Родители были темпераментными и, бывало, громко выясняли отношения).
Соседка кое-как успокоила мать, они сели пить кофе (явно с капелькой чего-то с высоким градусом). В итоге мать сказала, что фиг с ней, с шурпой, примотала ноги барашка к туловищу толстой ниткой, обложила овощами и сунула в духовку.
И как только она захлопнула дверцу, в двери повернулся ключ... В тот новогодний вечер отец услышал о собе много нового, но стоически вынес этот тайфун неприятных сравнений и эпитетов. Он явно чувствовал себя виноватым, что поторопился утром и не дождался разделки тушки, но додумался «заказать» шурпу, зная упорный характер жены...
А барашек получился неимоверно вкусным, все гости страшно его нахваливали, а наевшись, завели разговоры о шурпе... Мать кивала и, ехидно поглядывая на отца, приговаривала: «Да, мы тоже шурпу любим, но в этот раз Боря почему-то ее не захотел»...