Был мороз, трещали окна. Дядя и племянник сидели у зажжённой ёлки и любовались своим внутренним миром. Потом внутренним миром друг друга. Потом сговорились налить чаю и принялись беседовать.
— Давай, дядя, вспомним тех, кто нам дорог.
— Родню, что ли?
— Не обязательно. Вообще, всех.
— Долго вспоминать придётся.
— А мы спешим куда?
Они никуда не спешили. Долго сидели, перебирали родню и вообще всех, кто дорог. Перебирали по сердечкам, с первых воспоминаний детства до этого дня, любовались, улыбались. Вспомнили всех, кто ушёл, кто пришёл, кого застали ненадолго, и кто был всегда. Притихли. Налили ещё чаю.
— А теперь давай вспомним любимых, но тех, кого мы никогда не видели, — предложил дядя.
— Я Сервантеса вспомню, — сразу сказал Серёжа.
— А я Гекльберри Финна.
Они вспомнили Сократа и Сократеса, Македонского и Маугли, Скаут Финч и Ассоль, Брейгеля и Брассенса, и многих-многих других. Глаза их сияли и казались задумчивому воробью за окном продолжением ёлочной гирлянды.
Они опять тихо-молча посидели, снова налили чаю, покрепче да послаще. Уж стало совсем темно. Окна уже не трещали, а постанывали от стужи, и племянник зябко повёл плечами.
— Что ж, дядька, давай вспомним тех, кому плохо сейчас.
— Мы же не знаем их имена.
— А и не надо. Просто вспомним — и всё.
И они вспомнили всех, кому плохо сейчас. Вспомнили под тонкое завывание ветра, пытавшегося протиснуться в заклеенные и заполненные ватой оконные щели.
«Правильно будет вспомнить и тех, кому хорошо», — сказал дядя.
"И тех, кому непонятно как, ни так и ни сяк, — дополнил племянник.
И они, конечно, тщательно вспомнили всех, кому хорошо и кому непонятно как, ни так и ни сяк. По всякому.
Потом оба, не сговариваясь, каждый налил себе, что захотел.
— Серёж, давай вспомним всех, кто будет, — предложил дядя, и чуть смущённо добавил: «Даже если их и не будет».
Серёжа сразу всё понял.
Он вспомнил свою будущую жену, мальчика-первенца и двух дочек, и дядя Вася — свою жену и единственную дочку. Потом оба вспомнили своих будущих друзей и коллег. Сергей вспомнил, как он через пять лет играл с дельфином в море, а дядя Вася, как заблудился в черничном лесу. Затем оба одновременно вспомнили, как раскрыли нежуткое и в меру запутанное преступление. Потом дядя Вася вспомнил героя пока ещё ненаписанной книги, а племянник вспомнил героиню другой ненаписанной книги. Их судьбы оказались связанными, и они сообща припомнили других персонажей истории, повлиявших на двух героев и друг на друга. Все они, как оказалось, были соединены: происшествиями и предчувствиями, помыслами и догадками, историями и озарениями. Оказалось, что связи были теснее и глубже, чем казалось на первый взгляд. Все они имели отношение к тем, кому было плохо и хорошо, и уж, конечно, к тем, кому было непонятно как, то так, то сяк. И все-все они были связаны с любимыми, но не виденными, а некоторые были связаны и с недостаточно любимыми или — лучше сказать — недостаточно понятыми. Оказалось, что и вся эта честная компания теснейшим образом объединилась с родными и дорогими, но и с некоторыми не совсем дорогими и совсем не родными, но отчего-то тоже бесценными.
— Да что же это такое, Серёжа? — сказал дядя. — Как же это так всё получилось?
Серёжа обнял дядю, но от избытка чувств ничего не сказал.
«Какая славная получилась гирлянда, — спокойно думал воробей. — И мне в ней место нашлось. Честное слово, прекрасная гирлянда. И нет ей конца».
Записки о дяде и племяннике