Предыдущая часть
Подобрав подходящее место на берегу, причаливаем ровно в шестнадцать часов. Хрустит галька, раздвигаемая носом перегруженной лодки, течением заносит корму. Какое-то время стоим у реки, осматриваемся. Местность для ночлега выбрана просто восхитительная: незыблемо поднимаясь прямо из воды, на противоположном берегу Каренги могуче высятся отвесные гранитные скалы, спрессованные природой из мощных толстых слоёв разных цветов и оттенков. Было понятно, что эти слои образовались миллионы лет назад, во время глобальных тектонических подвижек земной коры. Угрюмая и грозная красота скал потрясала, подчеркивала ничтожность всего живого перед их исполинской мощью. Берег же, на котором расположились мы, был низким, песчано-галечным и каким-то приветливо теплым. На нем густая поросль лиственниц, купы золотых березовых рощиц, яркая прозелень сосен, нескончаемый пересвист каких-то невидимых птичек в лучах закатного солнца.
Разминая затекшие ноги, разгружаем лодку и «ковчег», таскаем вещи на небольшую возвышенность, таборимся. Я и глазом не успел моргнуть, а Димов уже поставил походный чум. Вот уж воистину кого подгонять не надо, так это Олега: срубив несколько тонких листвя'нок, он отсек с них ветки, собрал жердочки в пучок, не туго обмотал вершинки веревкой и завязал свободным узлом. После этого развел нижние концы жердей в стороны, образовав круг, обернул образовавшийся конус пологом из невесомой парашютной ткани, оставив небольшую щель для входа – и чум готов. Осталось лишь забросить туда имущество – вдруг пойдет дождь или снег!
Пока Димов занимался жилищем, я натаскал дров, запалил костер, установил таган и подвесил на него котелок с водой – перед вечерними работами надо было немного подкрепиться, попить чайку. Пока грелась вода, расстелив на земле кусок брезента, накрыл походный стол: нарезал сала, почистил пару луковиц, искрошил в миску остатки огурцов и помидоров, брызнул подсолнечного масла, посолил и поперчил – салат. Старик же, натянув между двумя деревьями веревку, повесил на нее несколько сетей и перебирал их, приготовляя к ночному лову.
Наскоро перекусив, мы принялись за свои дела: Кузаков и Димов, подкачав приспустившую за день лодку, погрузили в нее сети и поплыли к противоположному берегу, там, судя по всему, под скалой была глубокая заводь, в которой на ночь могла остановиться проходная рыба. Я же, оставшись на таборе, занялся хозяйственными делами. Прежде всего, надо было решить вопрос с пойманной рыбой. Хранить ее в необработанном состоянии опасно, стояли теплые дни, и проквасить улов было нехитрым делом. Значит, будем солить.
Захватив пустой рюкзак, я спустился к димовскому «ковчегу» и освободил жбан от продуктов и прочего имущества. Затем принялся за рыбу: вывалив ее из брезентового мешка на пожухлую траву, отложил для ухи щуку и небольшого таймешка, стал чистить остальную. На севере Забайкалья рыбу солят своим, особенным способом, без рассола-тузлука', «всухую». Прежде всего, ее ни в коем случае нельзя мыть! Тончайшая пленка липкой слизи, по-местному – глефь, покрывающая рыбу, должна быть обязательно сохранена, это гарантирует сохранность посола на длительное время. А сама рыба обрабатывается так: вспарывается брюхо, убираются все внутренности и, обязательно! жабры, тело рассекается изнутри по всей длине почти до спины, и рыба раскладывается боками наружу как две, сомкнутые у мизинцев, ладони. После этого она негусто посыпается солью, складывается в обычное состояние и помещается в какую-либо емкость. В нашем случае, это трехведерный металлический «горбови'к» Кузакова. Закончив работу, я сгрудил рыбьи потроха на плоском камне – в течение ночи с ними разберутся либо птицы, либо лисы. Поднял «горбовик», прикидывая вес и с удовлетворением констатировал: килограммов под двадцать нарыбачили!
Бросаю взгляд на часы: семнадцать тридцать. Время до наступления сумерек еще есть, и это надо использовать. Беру винтовку, десяток-другой патронов, углубляюсь в лес метров на сто и осторожно, стараясь не шуметь, следую вдоль берега вверх по течению. Густые заросли прибрежной тайги наполнены чудесным пряным ароматом осени.
Большой выводок рябчиков поднимаю минут через пять. Довольно крупные «боровики'», раскормившиеся на ягодниках, «взрывами» взлетают буквально из-под ног. Совершенно не пуганные, рассаживаются на ветках старой листвянки и с любопытством смотрят на меня. Выставляю на прицеле нужную дистанцию, беру на мушку самого нижнего, плавно нажимаю на спуск. Щелкает выстрел, и рябок, трепеща крыльями, валится с дерева. Остальные сидят, как ни в чем не бывало. Целюсь в очередного самого нижнего, щелк! Беспорядочно кувыркаясь, падает и он. Перевожу ствол на следующего, и опять самого нижнего, сбиваю его с дерева. Такому приему охоты давным-давно обучил меня отец: дело в том, что все тетеревиные: рябчики, косачи и особенно глухари, панически боятся беспорядочного падения мимо себя и тотчас же улетают. А вот на сотоварища, сидящего ниже и сбитого пулей, не обращают решительно никакого внимания.
Перезарядив винтовку, целюсь в очередного рябчика, но подумав, опускаю оружие и ставлю затвор на предохранитель. Хватит! Рачительный охотник никогда не возьмет больше необходимого, сегодня на ужин всем нам будет по птице, куда ж больше-то!
***
Наш походный быт постепенно становится упорядоченным, привычным и отчасти даже рутинным… Поднимаемся еще до восхода солнца, приводим себя в порядок, подшевеливаем костер, разогреваем вчерашнюю уху или бухлёр из рябчиков или уток, пьем чай. После этого каждый приступает к своим обязанностям.
Как-то само собой установилось, что Кузаков отвечает за подготовку сетей, их постановку на ночь, он же и снимает их поутру при помощи Олега, который в свою очередь, несет ответственность за сооружение чума, за свой «ковчег» и нашу лодку – подкачивает, проверяет на предмет повреждений, ремонтирует и швартует на них поклажу. На мне все остальное: чистка и засолка рыбы, рыбалка спиннингом, охота и приготовление еды. Посуду моем по очереди, а чаще всего, тот, у кого появилось «окно» во времени. Много сил тратилось на перетаскивание вещей из лодок на берег вечером, и с берега на плавсредства утром, поэтому этим делом занимались, что называется «хором». Короче говоря, всё утряслось и все были довольны…
За пять походных дней рыба потихоньку приелась и поднадоела: готовили мы ее по-всякому: жарили на рожнах, запекали в золе, варили уху, вечерний стакан водочки закусывали рыбой первого посола, благо ленок и таймень просаливаются буквально за день… В который уже раз Кузаков говорил мечтательно:
– От рыбы и консервов уже воротит, мужики. Козочку бы спромышлять, или кабаро'жку, на худой конец… Я ведь северянин, мне без дикого мяса – никак! Печенку хочу, сил нет.
Нам было хорошо известно, что печень косули или изюбря: жареная, отварная, сыро-мороженная, любая – была слабостью Старика. А тут еще начался осенний гон копытных, по-охотничьи – «рёв», поздними вечерами и утренними зорями над тайгой стоял буквально вопль зверьей страсти. Трубными заливистыми звуками самцы подманивали к себе соперников, чтобы в жестоком бою завоевать право владеть гаремами самок.
И сегодняшний вечер не обошелся без этого: чуть наметились сумерки, как с крутого увала, что высился неподалеку от нашего табора, начал хрипло и сердито гавкать гура'н – самец косули. Откуда-то из распадка ему вторил еще один рогач, а вскоре к ним присоединился и третий. «Поругавшись» с полчаса, гураны приумолкли, а когда на тайгу опустилась непроглядная, будто пришедшая из преисподней, ночь, буквально со всех сторон, понеслись рокочуще-басистые звуки, переходящие в неистовые стоны – гураний концерт продолжили изюбри:
– Гуар-р-р-р-рья! Прр-гы-ыа-а-а-а-айя! Прр-гы-а-а-а-айя! Й-а-а-а-а-кр-р-рь!
Будто зачарованные, вслушиваемся в ночные звуки, стоя кружком у костра-«нодьи», сооруженного в виде невысокой стены из бревен. «Нодья» – древнейшее изобретение эвенков, между торцами бревен вбиваются клинья, которыми можно регулировать зазор и, тем самым, управлять темпом горения. Если «нодья» сделана правильно, то ее хватает на целую ночь, она тлеет, обеспечивая застой тепла между навесом и ее срубом, даже в самую холодную погоду этот костер позволяет ночевать вполне комфортно.
Над нами черное небо в бесконечной россыпи золотых звезд, подсвеченное холодным лунным сиянием. Угрюмо щетинится тайга, приглушенно шумит на шивере Каренга, булькает впадающий в нее ключ и все эти звуки время от времени пронизывается истошными криками изюбриной любви.
– Да-а-а… – полушепотом, словно опасаясь нарушить эту северную сказку, произносит Старик. – Сколько же лет я не слышал этого: три, пять? Нет, однако, больше… А ну-ка, попробую, может получится… – он складывает ладони каким-то особенным способом, прикладывает их ко рту:
– Гуар-р-р-р-рья! Прр-гы-а-а-а-айя! Кр-р-р-р-рь! – повторяет еще несколько раз, потом опускает руки, неодобрительно качает головой. – Нет, это всё не то! Трубу бы сейчас берестяную, да подманить бугуна' на выстрел, а больше нам ничего не надо.
Бугуном Старик называет изюбриного самца-двухлетка. Мы еще долго стоим у костра, не смотря на накопившуюся уже усталость, спать не хочется, у всех троих проснулся и забродил в жилах азарт. Что ж, таежным промыслом жили наши предки, эту неугасающую страсть унаследовали и мы.
– Давайте-ка укладываться, ребята, – игнорируя чум, Старик раскатывает у костра свой верблюжий спальник, но не залезает в него, а устраивается на боку, спиной к дышащей жаром «нодье», значит, будет «спиновать», пока еще нет осадков.
***
Едва на востоке смутно отбелилось небо, Кузаков растолкал нас и объявил:
– Сегодня сделаем так, мужики: вы пока собирайтесь не спеша, а я все-таки попробую спромышлять кого-нибудь. «Кухта» почти слетела, видимость хорошая, самая охота сейчас.
«Кухтой» забайкальские охотники называют таёжную хвою и листву.
– Куда пойдете? – поинтересовался я.
– Вывершу распадком этот ключик, – Старик кивает на булькающий неподалеку хрустально-чистый ручеек, – он берётся не иначе, как во-о-он на той сопочке. Посижу часок-другой на увале, может и набредет кто на меня, самый рёв вчера был в том месте.
С тем и исчез с винтовкой и ножом на поясе – ветка не хрустнула, словно леший.
Мы с Олегом навели порядок на «камбузе», докачали лодку и сняли сети, сплошь забитые, но не рыбой, а листвой, протрясли их и развесили на просушку. Я опластал и засолил небогатый за эту ночь улов: с десяток не крупных леночков и таймешат. Делать было больше нечего и мы, разобрав спиннинги, разошлись в разные стороны: Олег поднялся выше табора на километр, я же пошел низом, к серебрившемуся на утреннем солнце перекату. Сделав несколько безрезультатных забросов, понял бесперспективность своих стараний – по Каренге шел густой слой последнего листопада, начавшийся с вечера пронзительно-холодный «си'вер», сдувал с тайги остатки ее былого яркого наряда. Красные листья осин, желтые берез, зеленовато-коричневые тальников, густо сдобренные охристой лиственничной хвоей, образовывали неповторимой красоты ковер. Но мне, как рыбаку, было не до любования таежными красотами – в пестрой палитре листьев напрочь терялась любая блесна, она нанизывалась на трехпалый якорь и на грузило, но главное, листва распугивала рыбу, заставляла ее уходить в ку'рьи и заливы, тоже изрядно засоренные.
Произведя еще пару забросов, с разочарованием сматываю леску и не спеша направляюсь к лагерю. Навстречу идет Олег, на его тальниковом здевне', притороченном к поясу, одиноко покачивается маленький, килограмма на полтора, ленок, по-местному – «хвост». Мы поднимаемся к чуму, присаживаемся у едва тлеющей «нодьи». Олег закуривает, а я подшевеливаю огонь и придвигаю к нему котелок с остывшим чаем. Вдруг откуда-то издалека доносится раскатистый выстрел, и тут же еще один, а через минуту третий, последний.
– Дед? – вопросительно смотрит на меня Олег.
– Ну, а кто же еще? – «голос» своего винтаря я могу узнать из сотни других. – Что можете сказать о характере стрельбы, господин охотник?
Димов недолго размышляет, отвечает коротко:
– Первым подранил, вторым ударил в угон, третьим добрал… Таков мой ответ, ваша милость.
– А вы неплохой аналитик, батенька! – одобрительно киваю я. Когда нам хочется малость подуркова'ть и поёрничать, мы с Олегом почему-то переходим на «вы». Мне нравится способность Димова излагать мысли логично и компактно. И пишет он точно так же: сжато, ёмко и предельно точно.
… Самыми трудными по созданию жанрами в литературе традиционно считаются короткая повесть и рассказ. Если в романе автор может посвятить описанию того или иного события целую главу, а в повести на это отводится буквально пара страниц, в рассказе же и того меньше: абзац, а то и вовсе одно-два предложения… Растекаться мыслью по древу тут просто негде.
Непревзойденным мастером небольшой повести, на мой взгляд, является Александр Сергеевич Пушкин. Его гениальная способность излагать мысли ёмко и предельно кратко – потрясает. Вспомним, хотя бы, «Пиковую даму», повествование начинается коротеньким предложением: «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова». Автор показывает этой компактной фразой абсолютно всё: и круглый карточный стол, и сидящих за ним веселых гусар, усатых, с пышными бакенбардами, с густым завесом Георгиевских крестов на расшитых золотыми шнурами долома'нах. Они беззаботно дымят трубками, пьют поднесенное ливрейными лакеями шампанское… Русская дворянская молодежь, герои, разгромившие непобедимую армию Бонапарта, покорившие и Париж, и парижских красавиц-француженок.
Ну, а король рассказа, опять же на мой субъективный взгляд, это, конечно, незабвенный и бесконечно любимый мною Аркадий Гайдар. Вот, например, как начинается его рассказ «Маруся»: «Шпион перебрался через болото, надел красноармейскую форму и вышел на дорогу». Достаточно! Рассказывать читателю больше ничего не надо, поскольку он видит абсолютно всё: и того боязливо озирающегося шпиона, и то, как он торопливо сбрасывает с себя грязную одежду и облачается в форму пограничника, и огромное болото с квакающими лягушками…
Какой-то другой автор, наверное, описал бы всё это примерно так: «Он долго обучался в разведшколе, а поскольку ему предстояло выполнить ответственнейшее задание, его подготовку лично контролировал шеф восточного направления. Разведчик досконально изучал топографию, радиодело, без устали отрабатывал приемы рукопашного боя, учился изменять внешность, взрывать мосты и тоннели, минировать дороги, маскироваться на местности, прыгать с парашютом, метать нож, водить автомобиль, бронетранспортер, катер. Но больше всего он стрелял: из пистолета, винтовки, автомата… С ним постоянно работали опытнейшие психологи, он превратился в человека с железными нервами, неукротимой волей и теперь был готов к заброске в советский тыл. И вот этот час настал!»
Что тут скажешь? Данный абстрактный автор расписал всё до мелочей, Гайдару же вполне достаточно одного единственного слова – шпион! Ведь читателю и так понятно, раз человек является шпионом, то всю эту вышеозначенную спецподготовку он, разумеется, проходил… Впрочем, у каждого автора свой стиль, но как говорят в Одессе: «Ощутите разницу!» Да и согласно определению патриарха русской литературы Антона Павловича Чехова, краткость – это сестра таланта.
Я не беру на себя ответственность – ставить Димова в один ряд с вышеназванными русскими классиками. Но то, что из всех известных мне нынешних авторов именно Олег максимально приблизился к Пушкину и Гайдару по форме и глубине выражения мысли – это, бесспорно. Как-то так вышло, что давненько я не читывал ничего димовского, но вдруг он предлагает мне посмотреть рукопись своего рассказа с рабочим названием: «Дети длинных ветров». Что-то от обожаемого мной Джека Лондона есть в этом названии, поэтому, глянем. Я проглотил рассказ, что называется залпом, так завлек меня выверенный, отшлифованный до совершенства сюжет и точный увесистый строй слов. От души, совершенно искренне, позавидовал Олегу особой творческой завистью – он вырос просто недосягаемо, стал настоящим мастером рассказа:
«… Мы наблюдали вокруг себя движение жизни, сообразное с временем года – осенью. С побережья, встречно нам, шли стада диких оленей в тайгу, где зима мягче, кормистей, а на юг шла небом птица. Мы же двигались против законов природы – на север, поэтому были чужие всему, с оружием, с запасом еды.
Волки скрадывали стада, вспугивали оленей с лежек, в погоне подрезали слабых и больных. Мы, по закону исключенных из правил жизни, брали только лучшее. Поднимали из глубин пудовых тайменей и нерестовых сигов; сброшенная икра пламенем растекалась по полотну сетей. Никита, белозубо скалясь, бросал к плечу приклад винтовки – подламывались ноги у молодого сильного оленя. Жизнь отлетала, как звук выстрела. Гусь ронял на песок голову, медленно подрагивая, распускались крылья, не успевшие опереться о воздух. Мы брали больше, чем могли съесть, брали впрок, на зиму. Наш путь был отмечен на берегах высокими лабазами с мясом и рыбой. Как волки, мы тяжелели от парного мяса, оленьих языков, костного мозга…»
Вслушайтесь, вчитайтесь, вникните в этот изящный язык повествования с элементами многозначительной недоговорённости. Ведь именно в ней просматривается условная граница и создается впечатление о том, что писатель в доверительной форме будто бы приглашает читателя поучаствовать в его работе, мысленно расписать, расширить, досочинить то или иное предложение, делая тем самым из него некоего соавтора… И еще одно: димовские образы настолько зримы, настолько осязаемы, что лично я воочию вижу, например, ту самую оранжевую икру, выброшенную самкой сига на густоячейное полотно рыбачьей сети-трёхстенки или того гуся, затихающего крыльями на песке…
Наверное, именно поэтому так захватывающе интересно читать произведения забайкальского писателя Олега Димова.
***
Вскоре, передвигаясь все тем же скользящим неслышным шагом, появляется Старик.
– Посиживаете, покуриваете, непутя'вки, а я вам целую гору мяса добыл! – Митрич переводит возбужденное дыхание, наливает в кружку чаю, жадно пьет, на вспотевшей шее вверх-вниз ходит кадык. – Гурана спромышлял… Здоровенный, одному было не дотащить, так что давайте собирайтесь.
Гуран, на местном наречии - самец косули. Не знаю по какой причине этой особи было присвоено такое же имя, что и жителям приграничной Даурии, но факт остается фактом – гуран, и точка!
Итак, этот самый гуран, лежал на редколесой по'коти в густой пожухлой траве. Он был действительно огромен, лично я такого еще не встречал. Навскидку определяю его солидные габариты: общая длина тела метра под полтора, рост больше метра. Крупные, темно-коричневые широко расставленные рога с шестью острыми отростками, матовые погасшие глаза, черный и еще влажный нос, серовато-рыжий окрас меха, лишь «зеркало»-круп покрыт ослепительно белой шерстью.
– … С ува'ла спустились и стоят, две самочки и рогач этот… Винтовка незнакомая, ненастрелянная, возьму-ка, думаю, сперва не по шее, а по лопаткам… Стрелял далековато, но как пуля пу'чкнула – услышал. Он, было, приупал, а потом встал и пошел… – Старик жадно курит и в перерывах между глубокими затяжками чуть сбивчиво рассказывает об охоте. Его волнение понятно: столько лет не выходил в тайгу и вот сегодня доказал нам, а прежде всего, себе, что как промысловик он еще кое-чего стоит. – Я ему вдогон еще раз пульнул, он и лег. Подбегаю – живой, ногами сучит, видно по хребту прилетело, ну… не стал мучить, добрал.
С едва приметной торжествующей улыбкой Димов смотрит на меня – его версия и рассказ Старика совпали в точности!
Я вырубаю ножом березовую жердь, Олег, тем временем, связывает веревкой передние и задние ноги гурана чуть повыше копыт. Просовываем жердь между ног, с большим усилием взваливаем на плечи.
– Килограммчиков за сорок, не меньше! – оценивает тяжесть гурана Олег.
Кузаков принимает из его рук конец жерди, прикидывает ношу на вес:
– Да, где-то так…
По кочковатой ма'ри и буреломам мы тащим добычу до лагеря больше часа.
***
На коротком совете приняли единогласное решение оставаться на дневку. Аргументов для этого нашлось немало: прежде всего, нужно было что-то решать с добытым мясом, стояла теплая погода и сохранить его в свежем виде практически невозможно. На разделку крупной туши требовалось время, а дело и так уже шло к обеду, так что смысла трогаться не было никакого. Взять паузу было целесообразно еще и потому, что за сутки-двое по Каренге, возможно, пронесет остаточный листопад, и это поспособствует более удачливой рыбалке. На том и остановились.
Мы положили параллельно два бревна, оставив между ними промежуток сантиметров в сорок. В этот промежуток вертикально, ногами вверх, уложили гурана.
– Сегодня я вас, ребятки, кырсэ'ном угощу, – бормочет довольный Митрич. – Знаете, что это такое – кырсэн?
– Конечно же, нет… – я незаметно подмигиваю Олегу, тот согласно кивает. Пусть Старик немного покуражится, поучит молодежь уму-разуму! А что касается кырсэна, так этот таежный деликатес я едал еще в раннем детстве – мой отец тоже был охотником не из последних, и всем известным ему походным премудростям неустанно обучал меня.
Тем временем Старик, взяв топор, приказал мне и Олегу развести в стороны и крепко держать передние ноги гурана. Резкими точными ударами он вырубил в широченной грудине зверя квадрат размером примерно тридцать на сорок сантиметров, затем, ухватив за шерсть, извлек наружу толстый слой мяса, пронизанный прослойками жира. Отточенным лезвием ножа отделил плоскую грудинную кость и, сделав на мясе пять глубоких продольных и столько же поперечных разрезов, поделил кусок на равномерные кубики.
– Присоли и посыпь перцем! – скомандовал он мне, а сам, подойдя к костру, нагрёб палкой толстый слой тлеющих углей, выровнял его сверху и, приняв из моих рук тяжелый мясной квадрат, осторожно уложил его шерстью на угли. Она тотчас же задымилась, обгорая, края шкуры круто загнулись вверх, образуя некий квадратный противень, а еще через пару минут мясо зашкворчало, распространяя вокруг изумительный аромат жаркого.
– У нас лук еще есть? – снова обращается ко мне Старик.
– Немного осталось.
– Накроши покрупнее пару головок и насыпь сверху, – он кивает на аппетитно ворчащую свеженину в собственном соку. – Пусть томится, как раз к обеду доспеет, а мы пока с гураном управимся. Вот так, ребятки, нужно обходиться в тайге без сковороды.
С гураном провозились часа два. Сначала сняли шкуру, по-местному – «обелова'ли», затем извлекли внутренности, подвесили тушу на дерево, чтобы немного обтекла и подсушилась. Закормившийся на местных угодьях самец был весь покрыт толстым слоем белого жира, на сильной шее она достигала толщины двух пальцев, а на заду и того больше.
Кузаков приказал Олегу нарубить у воды сырых сдвоенных тальниковых прутьев, нанизал на них узкие и длинные куски печени, почки, сердце, посолил, обсыпал черным перцем и туго перемотал всё это широкими лентами подкожного жира. Чтобы жир не размотался и не сполз, плотно прижал его вторым прутом, связав их концы.
– Размести над костром, – командует он мне уже в который раз.
– Как? – делаю вид, что плохо понимаю задумку Митрича. Пусть поруководит, старче, сегодня его день, сегодня он это заслужил.
– А точно так же, как укладываешь на мангал шампуры с шашлыками.
– Понял! – я принялся рубить рогульки, чтобы пристроить на них прутья с мясом.
Обед, к которому мы вскоре приступили, нельзя было назвать просто обедом – это был праздник желудка. Вот если бы еще хлеба к столу, но его больше, увы, нет, приходится довольствоваться сухарями.
– Начпрод, а можно вечернюю чарку перенести на обед? – интересуется Старик, просяще глядя на меня – водки осталось немного, и я крайне скупо расходую ее.
– Можно, под такую закусь не выпить – грех великий!
Установив посреди «стола» кожаную «сковородку», мы срезаем с нее ножами куски прожаренной нежнейшей дичины, и с удовольствием уплетаем ее, было заметно, что по свежему мясу соскучились все. Потом были шашлыки: запеченные в нутряном жиру внутренности оказались изумительными на вкус, но уже изрядно нагрузившиеся, мы едва осилили втроем один тальниковый шампур. Кузаков же, на которого явно напал «едун», вдруг извлек из тлеющих углей еще одно свое изобретение. Я и не заметил, как он заложил в горячую золу кости гураньих ног.
– Наливай-ка по маленькой, старик, – приказал он мне. – Сейчас я вас еще кое-чем попотчую.
С этими словами взял рукой в брезентовой верхонке раскаленную кость, положил ее на чурку и точным ударом топора разрубил наискосок. Подставив алюминиевую походную миску, выбил в нее горячий перекипевший костный мозг, то же самое сделал с остальными костями, пробросил мозг солью и, подняв кружку с водкой, изрёк знающе и важно:
– Это – чумуга', ребятки, самая что ни на есть мужская еда и одновременно лекарство! От всех скорбей, как говорится… Не пробовали, поди, тунгусского деликатеса?
– Еще как пробовали! – со снисходительной ухмылкой отвечает Олег. – У нас под Кода'ром в геологосъемочной экспедиции были эвенки-каюры, научили кое-чему… Только называли они это блюдо не чумуга, а сымугу'н.
– Так это ж «Читинские» эвенки, а я-то вам толкую про «Иркутских» тунгусов, из которых сам происхожу. Там у нас всё малость по-другому, да и язык чем-то отличается, – улыбается ответно Старик и тянется к нам с кружкой, чтобы чокнуться и выпить под свой тунгусский таежный деликатес.
После обеда, грузно отвалившись от стола, мы долго валяемся на спальниках, сытно дремлем на неярком солнышке. Я полусонно смотрю в синее небо с плывущими по нему белоснежными кучёвками, на душе легко, спокойно и отрадно – такая благодать, кажется, век бы не уезжал отсюда… Далеко-далеко остался шумно-суетный, весь на нервах, город. Толчея на улицах, автобусные и домашние склоки, хамство в очередях, переполненные злостью глаза, смог котельных, чад автомобильных выхлопов, бесконечная спешка, извечная нехватка времени… Здесь же: глубочайший душевный покой и какое-то благостное смирение, тонкий увлажненный воздух, пронизанный ароматами увядающей листвы, река с чистейшей как слеза ребенка водой, волнистая череда молчаливых гор, и тайга, тайга без предела…
– Хорош дрыхнуть, мужики! – хрипловатый голос Кузакова вырывает нас из безмятежной неги, заставляет подняться. – Мяско обыга'ло, пора за дело браться.
Обыгало, это, значит, проветрилось, немного подсохло и можно приступать к его обработке. Было решено применить наиболее распространенный способ консервирования мяса – сделать из него кукуру', как это принято у кочевых забайкальских эвенков. Вооружившись ножами, мы стали «обваливать» мясо с добытого гурана. Делается это особым способом: с туши срезаются самые толстые филейные части тела, из них вырезаются максимально длинные квадратные, примерно шесть на шесть сантиметров, бруски. Их пересыпают солью и красным перцем, затем помещают в какую-либо ёмкость на сутки-двое. Поскольку у нас под рукой не было ничего, кроме прорезиненного мешка из-под лодки Димова, то решили воспользоваться им. Когда работа была закончена, прикинули вес мяса, получалось что-то около тридцати килограммов. Соли ушло довольно много, но это не беспокоило, у нас ее было достаточно.
Покончив с засолкой, мы стали оборудовать коптильню. Существуют два вида копчения дикого мяса: горячее и холодное. Первый способ нам не подходил изначально, потому что горячее копчение обеспечивает сохранение продукта не более чем на двое-трое суток. Холодное же копчение позволяло хранить мясо свыше месяца.
Прежде всего, нужно было вырыть трёхстенную квадратную яму-топку глубиной в полметра с боковинами на семьдесят сантиметров. При помощи топора и складной туристической лопатки я справился с этой задачей довольно быстро – земля на береговом откосе оказалась мягкой и податливой. Олег, тем временем, срубил четыре сучковатых тальниковых кола длиной в полтора метра (при холодном копчении короче нельзя!) и вколотил их по углам ямы. На сучки положили палки так, что конструкция стала напоминать собой квадратный колодец, а уже на них пристроили продольные рейки-вешала', заостренные с одного конца, на которые будут подвешиваться бруски мяса. На дно ямы поместили несколько сухих тальниковых поленьев, а поперек им слой толстых полусухих березовых кругляшей. Кроме этого, натаскали с болотистой мари огромную кучу можжевельника. Для копчения ни в коем случае нельзя использовать в качестве дров сосну или лиственницу, их смоляной дым просто-напросто испортит мясо. В условиях забайкальского севера для этого подходит только береза, тальник и можжевельник, годятся также и кусты голубичника.
Ближе к вечеру работа была практически завершена, оставалось только дождаться готовности мяса. Но это нас не тревожило, свежая парная дичина просаливается довольно быстро, суток для этого вполне достаточно. Поужинав, мы, не сговариваясь, завалились спать, прошедший день был утомительным и чрезмерно эмоциональным, но заснуть не могли довольно долго: стоны и рев исходивших любовной страстью изюбрей будоражил таежные окрестности до поздней ночи.
На следующее утро, проснувшись, мы еще долго нежимся в своих спальниках, в которые нас загнал промозглый ночной холод. Вынув из благодатного мехового тепла голову, недоуменно осматриваемся, где же Кузаков – его сплющенный спальник пуст… И вдруг замечаем Старика, стоящего на небольшом пригорке. Обратившись лицом к востоку, словно язычник на утреннем молебне, Кузаков неотрывно и удивленно смотрит на восходящее солнце. Словно бы он, проживший на Земле полвека, впервые видит и эту северную тайгу, и этот поток солнечного золота, струящийся сквозь серебряный куржак, щедро разбросанный морозом по стволам и кронам деревьев. Заслышав наши шаги, Старик оборачивается, его лицо с четким медальным профилем, одухотворенное, как у Христа, исполнено восторга и почти детского изумления.
- Вы только посмотрите на это чудо, ребятки! – восхищенно восклицает он и протягивает руку вперед. – Эх, жаль, что это видим только мы трое! Как много теряют люди, проживая в городах, где лицезреть такую красоту просто невозможно…
Мы с Олегом лишь молча переглядываемся. Наверное, надо иметь что-то совершенно особенное в душе, чтобы восторгаться так, как наш Учитель.
Старик еще долго смотрит на золотое зарево во весь горизонт, а мы возвращаемся на табор. Олег принимается раздувать огонь, а я подхожу к реке и с удивлением замечаю, что под противоположным берегом, прямо на воде, стоит на длинных лапках остроклювый кроха'ль. Да не мираж ли всё это? Увы, и не мираж, и не вода, это же, черт побери, лед, самый настоящий лед! За'берег, шириной больше метра.
Всё, мужики, шутки в сторону! Пятидневное путешествие, напоминающее легкий курортный вояж, заканчивается, наступают суровые северные будни. Ёжась от морозца, спускаюсь к самому урезу, испуганный крохаль сигает со льда и выныривает далеко-далеко. Каренга спокойно несет свои прозрачные воды, в которых не видно ни единого листочка. Нет худа без добра, можно снова рыбачить.
Не спеша завтракаем, столь же неторопливо моем посуду, прибираемся на таборе. Спешить особо некуда, процесс приготовления кукуры кропотливый и достаточно долгий и поэтому нам предстоит провести здесь еще одни сутки. Часам к десяти, когда солнце встало «в обогрев», принимаемся за дело. Димов разводит рядом с притушенной «нодьей» костер, навешивает на таган походное плоское ведро с водой. Пока она греется и закипает, мы со Стариком вываливаем на брезент мясо, отрезав по крошечному кусочку, пробуем на вкус и убеждаемся, что оно вполне просолилось. Но до его полной готовности нужно еще много кое-чего сделать. И, прежде всего, раскочегарить нашу походную коптильню. Применив в качестве розжига пучок мелкого сушняка, я подношу к нему спичку, и вскоре в квадратной яме уже пляшет веселый огонь. Дав ему хорошо разгореться, наваливаю сверху сырых веток можжевельника, приглушаю тем самым, открытое пламя. Сыроватые березовые поленья начинают тлеть, образовывая угли, а чтобы огонь не погас совсем, я подшевеливаю палкой слой сухого тальника. Тем временем закипела вода, и производство кукуры началось. Нанизав на деревянный крючок несколько мясных брусков, я опускаю их в бурлящий ключом кипяток и бросаю взгляд на часы – варить мясо нужно не более минуты. Именно за это время проварится верхний, двухмиллиметровый слой, который будет исполнять роль обёртки-упаковки, предохраняющей продукт от насекомых, плесени и другой порчи. Когда секундная стрелка обежала по циферблату один круг, вынимаю из кипятка мясо, даю ему немного остыть и стечь воде. Затем беру один брусок и, держась за его концы, закручиваю их навстречу друг другу, как это делают при отжимании белья. Туго свинченный брусок превратился в круглую колбасу, из него удалилась вода, зафиксировав его в таком состоянии на несколько минут, принимаюсь за следующий.
Примерно третья часть мяса вскоре готова к копчению: Олег густо нанизывает проваренные мясные скрутки на рейки-вешала, и устанавливает их на стенки «колодца». Подкинув в зевло топки солидный пучок можжевельника, набрасываем на коптильню брезент, чтобы концентрация дыма была максимальной. Вот теперь, наконец-то, всё! Наш таежный коптильный цех заработал, оставалось только поддерживать интенсивное тление березовых углей да своевременно подбрасывать можжевельник.
Часа через три мы извлекаем первую партию готовой кукуры и размещаем на вешалах очередную порцию мяса. Из нескольких десятков колбас Кузаков выбирает одну, самую на его взгляд подходящую, долго водит ей под носом, придирчиво и въедливо принюхивается, и в эту минуту становится похожим на кубинца, заядлого курильщика, проверяющего качество гаванской сигары.
– Ну, ребятки, вроде угадали! – наконец, удовлетворенно крякает Митрич, достает нож и, положив кукуру на чистое березовое полено, нарезает ее тонкими косыми дольками. Дружно пробуем. Подрумяненное, отдающее можжевеловым дымком мясо буквально тает во рту. Вкус просто восхитительный, очень напоминающий вкус кавказской бастурмы'.
После того как было покончено с мясом, приступили к копчению рыбы. Процедура почти та же самая: на прутья-вешала подвесили десятка два просоленных ленков и тайменей, в топку добавили дров и можжевельника. Лишь два момента не были задействованы: рыбу не нужно подвергать кратковременной проварке, а на «колодец» из кольев не набрасывается брезент, иначе нежнейшая деликатесная белорыбица перегреется и вскоре развалится.
Только ближе к ночи мы закончили работу, на брезенте высились две объемистых груды свежекопчёной кукуры и рыбьего балыка.
– Вот и ладненько! – удовлетворенно бормочет Старик, заботливо укладывая в рюкзак ароматную продукцию. – И нам будет что поесть, и домашние попробуют таежных гостинцев…