Повесть Глава 5 Ева
Руины, над которыми пролетела птица, при Иоганне были свинарником на ферме. Вытянутое параллельно руслу Лабы здание из красного кирпича выдержало бомбардировку в сорок четвёртом. Порушенную стену восстановили. Вычистили помещение, поменяли полы, доской обшили стены, завезли сорок железных коек (по двадцать для девочек и мальчиков) и титан. Часть помещения заняли столярная и швейная мастерские. Рядом построили прачечную. Разбили участок земли под огород.
Вскоре тусклая лампа в металлической сетке под потолком слабо освещала два ряда кроватей, аккуратно заправленных серым сукном в светлых отворотах простыней. Детские головы и руки поверх выглядели дополнением к безупречному порядку. Те, кого могло волновать, отдыхают ли дети, здесь не трудились. Скоро начнутся работы и учёба – будут спать как убитые.
Пережившие концлагерь, терпевшие почти ежедневное насилие от взрослых «спасителей», они мало думали. Глохли и слепли, когда надо, и оживали при виде еды. С усердием и удовольствием работали и учились. Это была их единственная свобода.
По закону, недоступному человеческому разуму, приют барона Курта оказался яйцом, в котором хранилась убившая его игла.
Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
***
Несколько лет подряд конец шестидесятых был отмечен аномальной жарой. В болотистой местности особенно невыносимой. Топь накрыла духовка. Голодные и озверевшие комариные тучи набросились на хутора и посёлки. В одном месте занялся торф, сгорело несколько домов и часть деревянного жилого корпуса приюта, расположенного в зелёной зоне. Кроме задохнувшегося и не сумевшего выбраться из каптёрки воспитателя Кочина, никто сильно не пострадал.
Катаклизм вынудил управленцев поскрести по сусекам на пожаротушение, соцзащиту, заняться мелиорацией.
Курт проявил заботу о ближних: выделил солидную сумму на помощь потерпевшим.
Он радовался. Наконец-то его мечта увеличить владение сбывается. К тому времени рассудок помещика стал проседать. Выражалось это в опасной несдержанности и легкомыслии. Часто намеренно, а иногда на самом деле он забывал, что живёт при Советах, где ни у кого давно нет собственности. Что терпят его красные только за доносы. Десятилетиями барон регулярно отправлял в канцелярию КГБ несколько фамилий инакомыслящих. До следующей порции был абсолютно уверен, что получил исключительное право на поместье и индульгенцию от карающего меча правосудия за свои невинные шалости в тоскливой глухомани.
Его также хранила запечатавшая рты близким и окрестным круговая порука «замазанных» охотников клуба. Так они прятали концы в воду. Всем им: высокомерным, лишённым души недоумкам – ещё предстояло услышать страшный смех богов, когда в полном сознании прочувствовали буквальный смысл сформулированной ими же метафоры…
Начались изнурительные противопожарные работы. Небольшой участок, неподалёку от мельницы у стихии удалось отвоевать. Его запахали. Обнаружили захоронение. Кости принадлежали безымянным детям –около двух десятков трупов.
С хозяевами поместья страшную находку никто не связывал. На этих землях работало множество остарбайтеров, военнопленных, переселенцев-блокадников, целых семей, переживших оккупацию… В документах полная неразбериха. Большинство архивов сгорело, и огромное число людей оказалось без вести пропавшим. Хищники этим пользовались.
Власть в раздражении (Сколько лет прошло, а всё никак не привести статистические данные по количеству жертв Второй мировой к единому знаменателю!) поторопилась похоронить безымянные свидетельства набившего оскомину прошлого. Останки сожгли в крематории. Осталась безличная бумага, констатирующая процедуру санации почвы. Территорию засеяли люпином, чтобы на следующий год отдать под зерновые.
Филипп ждал. Скоро откроются злодеяния Зумпфов.
Но вместо того, чтобы притихнуть в знак скорби, в день юбилея любители вальдшнепов устроили грандиозную вечеринку. Закончилась она в сухих подвалах дома. Настежь открыли винный погреб, согрели сауну. Из детского дома привезли самых крепких детей. Малышей и постарше. Была и Ева. И поскольку у Курта не хватало людей вовремя обслужить гостей, он приказал экономке организовать бесперебойную работу прислуги.
Дита с обёрнутой полотенцем бутылкой шампанского вошла в помещение, когда потный бюргер насиловал её дочь. Женщина ударила и потеряла сознание.
Очнулась в своей постели. Рядом сидел хозяин и держал прохладную руку на её лбу. Дита почувствовала свернувшуюся в кольцо гадюку на своём лице и вновь отключилась. А когда пришла в себя, больше в поместье никто не слышал её голоса. С работниками экономка общалась жестами и мимикой. С Куртом отношения изменились до полного избегания. Тот оскалился и перед тем, как отправить Еву в детдом насовсем, из мести признался «жидовскому отродью», как она появилась на свет. У Евы помутился рассудок.
Однако, против воли, Дита оставалась фанатично преданной когда-то приютившему её человеку и усердно трудилась. Курт лично посылал ей вознаграждение в запечатанном конверте. Но теперь без традиционных, в качестве утончённого издевательства, засохших лепестков розы. Им впервые овладел безотчётный детский страх перед голодным зверем, обитающим на дне колодца души, казалось, ручной Диты.
…
В конце августа, в узкой щели между стеной барака и земляным откосом, в густых лопухах присели на корточки две подружки. Они здесь курили. Сегодня одна украла жирный окурок из-под носа верзилы Тимони, воспитателя у мальчиков. Девчонки похихикали, глубоко затягиваясь, пожевали травы, чтобы отбить запах (гадина Суконина всё равно унюхает) и, отряхивая передники от сора, вышли из засады. Окурок подымил и потух. У двери в спальную стояла новенькая. Худая, как щепка. Сколько ей, сразу и не определишь. То ли десять, то ли двенадцать. Глазищи чёрные таращит. Губы злые. В руках узелок с вещами.
– К нам? Как зовут?
– Ева, – прошипела злюка.
Больше в девчачьем бараке о ней не узнали ничего. Новенькая работала много и ни с кем не разговаривала.
Иногда её забирали в усадьбу. Как и прочих. После исчезала на несколько часов. Никто девчонку не искал, сама возвращалась. Наученные горьким опытом воспитанники душили лишние вопросы в зародыше. Меньше знаешь – дольше проживёшь.
В «заработанный» час-полтора Ева сидела на пыльном чердаке прачечной. Шум внизу разделял её мир и мир людей. Наверху было тихо, сквозь тусклое оконце видны луг, берег реки и старая мельница. Маленькое колесо, будто игрушечное, зачерпывает целлулоидную воду и роняет в гладкое стекло пруда.
На руках девочки свёрток с её ребёнком. Обычно «доча» спала, чтобы поскорее подрасти, а если плакала, Ева её баюкала, мыча и качаясь вперёд-назад: «Мамочка позаботится о своей доченьке». В такие дни ей самой хотелось видеть маму.
Иногда она улыбалась. Однажды, когда подожгла пыль украденной спичкой. Пыль не дымилась, как папироса, а быстро таяла к углам, оставляя тонкую чёрную кайму. Вид превращения заворожил, а после напугал – мог пострадать её малыш. Девочка раскатала рулон брезента и загасила невидимое пламя.
Радовалась, когда обнаруживала обнажённую купальщицу и охранявшего её Филиппа. Ева знала, что лесник и Дита – её родители. Онкель рассказал перед тем, как отправить в «свинарник». Когда видела их – помнила об этом. А после забывала.
Скоро мама вовсе перестала приходить на пруд. Вместе со своим ребёнком Ева молила боженьку увидеть маму живой. Но наступили холода, и девочка не дождалась.
…
В директорскую дверь постучали и, не получив разрешения, в кабинет вошёл, поддерживая одной рукой другую, учитель истории Велюгин. На рукаве пиджака расплылось пурпурное пятно.
– Соня Миразовна, примите меры. Это возмутительно! Ученица ударила меня ручкой, – лицо историка побагровело.
– Товарищ Велюгин, успокойтесь. Мы разберёмся. Отправляйтесь в медпункт, и до конца урока ещё (она посмотрела на циферблат мужских наручных часов) двадцать три минуты. Возвращайтесь в класс, – крупная директриса с силой вдавила папиросу в стеклянную пепельницу.
После инцидента Ева не вернулась в детдом. Её принудительно положили в психиатрическое отделение больницы. Потому что она устроила разгром, когда вернулся историк. Как фурия хватала с парт что подвернётся и швыряла в негодяя. Доставалось и одноклассникам, попавшим под руку. Стул, вынесший оконную раму, едва не угодил в голову Лаврика, немого уборщика. Испуганный визг слабоумного освободил Еву из приюта.
В больнице скоро заметили, что больная не буйная. Её перевели в общую палату и перестали колоть аминазин. Через месяц девочка уже работала: оверлоком пробивала и обмётывала петли для пуговиц… Одиннадцать лет.
Никто теперь, кроме санитара Яши не беспокоил по ночам. Ему нравилась Ева. Огромный карел молча щупал упругое тело и пыхтел рядом. Однажды она обратила внимание: стоит отвернуться, великан уходит. Несколько недель проверяла свою догадку на прогулке: поворачивалась к Яше спиной, и тот уходил с территории. Оставалось только вынуть из его кармана ключи от ворот.
Глубокой ночью короткого бабьего лета девушка последний раз навестила свой чердак. В мутное окошко безуспешно заглядывала полная луна… С крыши прачечной огонь не сразу перебрался на жилой корпус. Детей успели вывести, и никто не пострадал. Здание сгорело. Под залитыми обломками на месте бывшей каптёрки нашли сильно обгоревшее тело воспитателя. Работник морга допустил, что в отсутствии гениталий виноват огонь.
«Мы с тобой пока поживём тут, хорошо? Ты окрепнешь, научишься охотиться и сдирать шкуру со зверей», – в отделении Ева баюкала свою детку ещё полгода.
Ранней весной, в соответствии с внутренним планом, она пробиралась в лесной чаще на шумный звук ручья. Очнулась с капканом на ноге. Щиколотка распухла – не понять, сломаны кости или нет. Ева боялась пошевелиться. Утром её нашёл Филипп.
Впервые он был настойчив. Напомнил хозяину про безупречную службу… и Курт ошибся второй раз. Шкала его жизни окрасилась в красный цвет. Дело беглянки поручили уладить Вилену. По протекции из КГБ Еву отдали на попечение Вилкаса. С условием, что она возьмёт его фамилию и в Шлёсе о ней больше никто ничего не услышит.
Много лет прошло, память аккуратно, суровыми нитками, заштопала эпизод глумления над слугами. Егерь с тех пор не раз доказывал свою безусловную преданность. Курт это по-своему ценил и, чтобы закрепить сделку об опекунстве обязательством, разрешил Филиппу пользоваться стареньким «восходом». Леснику уже стало трудно управляться на обширных господских владениях.
Продолжение следует
Начало Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4