Недавно мы отмечали 20 лет трагедии «Норд-Ост», когда террористы захватили и в течение 3 дней удерживали заложников в театральном центре на Дубровке в Москве. Кажется, что этот теракт, его причины, освобождение и их последствия лежат тяжёлым бременем на душе нации наряду с другими трагедиями современной России. Выжившие заложники остались наедине с ужасными воспоминаниями, как будто покинутые страной и согражданами. Мы не обсуждаем эти события, как и трагедии прошлого, как будто забыли и притворились, что ничего не было, в надежде, что если делать вид, что всё в порядке, в конце концов, так и станет. Иван Твердовский впервые предпринимает попытку художественной переработки этого ужасного события. Фильм и его главная героиня монахиня Наталья приглашают нас к разговору.
Разговор этот имеет отношение и к сегодняшнему дню. В рижском театре в этом году поставили спектакль с Чулпан Хаматовой в главной роли, который рассказывает о жительнице России, живущей в одиночестве с постоянно включённым телевизором. Она яро поддерживает «специальную военную операцию». Во втором акте зрители узнают, что свою семью она потеряла в трагедии «Норд-Ост».
Первое, что бросается в глаза при просмотре фильма «Конференция», - это ненужность, неуместность жертв, которые всё же хотят помнить. Зал им приходится снимать за свои деньги, впоследствии мы узнаем, что и этого не достаточно: место для своей боли приходится буквально отвоёвывать.
В этом году мы видим, как страшно для коллективного бессознательного называть вещи своими именами. По словам психолога Марины Мелии (в интервью Катерине Гордеевой), нам в России очень сложно видеть трагическую реальность, тк слишком много непереносимого горя выпало на долю и предков, и сейчас живущих. Так и героиням фильма на просьбу назвать встречу «Вечер памяти» отвечают, что не положено, и взамен предлагают неверное и ничего не значащее «Конференция».
В фильме мы видим спектр реакций на трагедию: Наталья справляется со своей виной в помощью удаления в монастырь. С одной стороны, это можно рассматривать как желание остаться наедине со своими чувствами и найти прощение в боге, с другой стороны, как самонаказание через аскезу и лишения себя общения с близкими. Видимо, её чувство вины перед близкими за свой, как ей кажется, проступок так сильно, что изолирует её от них. Она кажется себе слишком плохой, чтобы видеть свою ценность для них. Если же посмотреть на поступок Натальи с позиции психологических знаний, то её побег из плена при внезапно представившейся возможности - это абсолютно нормальная реакция в ненормальных обстоятельствах: в ситуации острого стресса для нас становится характерно туннельное мышление и желание сбежать, тело сначала бежит, чтобы выжить, а мозг включается позже. Однако слишком тяжела трагедия матери, потерявшей сына, оставленного в том зале.
Мы видим, как в душе Натальи разыгрывается драма жертвы и агрессора. Когда она предлагает надуть манекены отсутствующих, погибших и террористов, многим зрителям это кажется слишком жёстким, прямо ретравматизацией с повторным помещением заложников в воспроизведенную и как будто ничем не смягченную ситуацию теракта. Обычно при работе с травмой полезно её перепроживание в безопасном пространстве в присутствии специалиста, с которым предварительно сформированы доверительные отношения. Впечатление о том, что Наталья сама идентифицируется с агрессором усиливается, когда она решает забить двери, как это делали террористы, и завязывает для этого свои чёрные монашеские одежды так, что становится сама внешне похожа на шахидку.
Иным образом переживает трагедию дочь Натальи Галя: она выступает против встречи, но идёт в зал на какое-то шоу в дни трагедии, покупая билет на то место, на котором сидела во время захвата. Как будто для неё важно оставаться в контакте с этой травмой, однако она не хочет говорить о ней и о своей боли громко, она из тех, кому важно молчать и «жить нормальной жизнью». Возможно, она чувствует себя одинокой, покинутой и испытывает много стыда. Однако и она тоже идентифицируется с агрессором, чтобы защититься от боли: в одной из последних сцен фильма она срывает свой гнев на своём ребёнке.
Под конец фильма мы обнаруживаем себя в состоянии безнадёжности. Отчаяние вызывает картина разрушающихся семейных связей. Из-за ран, оставленных этой трагедией, вероятно, и другими событиями люди оказываются слишком хрупкими, чтобы быть вместе, быть поддержкой друг другу. Некоторую надежду даёт то, что бывшим заложникам всё же как-то удаётся помнить и говорить о своём травматичном опыте. Однако становится понятно, что до признания и переживания трагедии на уровне общества ещё далеко: сцена, в которой директор театрального центра отзывает своё заявление в полицию на организаторов встречи, приносит слабое облегчение.
Фильм тяжело смотреть, но именно через прикосновение к этим тяжёлым переживаниям, внутри которых так много неоплаканного горя, одиночества и разобщенности, вины и стыда, мы сможем осознать их, позаботиться о своих травмированных частях, сопереживать друг другу и избежать бесконечного повторения трагедии.
Мы с коллегой проводили обсуждение этого фильма онлайн в ноябре 2022 года. К нему присоединилась участница из Луганска и поделилась таким тонким наблюдением, которое звучит и в фильме: тем, кто смотрит со стороны, кажется, что с участниками трагедии происходит что-то ужасное, немыслимое. Сами же люди говорят о том, что психика адаптируется и вскоре начинает нормально воспринимать то, что происходит, например, жизнь под обстрелами. А проецируемый на жертв ужас может выливаться в стигматизацию жертвы, когда мы отворачиваемся от тех, кто пережил что-то ужасное из-за вины выжившего и потому что считаем, что с ними теперь не может не быть что-то не так.
Для меня было очень важно участие этой девушки в нашей встрече, как будто в этот момент радужный мост соединил нас и её и подарил надежду, что когда настанет мир, мы сможем сердечно говорить друг с другом, разделяя общий опыт каким бы разрушительным он ни был.
* Картинки взяты с "Кинопоиска".
Автор: Екатерина Прокина
Психолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru