Кирилл Аваев
Есть немало других опасностей, грозящих человечеству. Последствия их несравнимы с ядерной войной, зато их много. Вот, например, разрушение озонового слоя. Если сейчас прямо надо мной образуется озоновая дыра, то последствия для меня будут не как от ядерной бомбы, а всего лишь как от нейтронной. А от нейтронной довольно легко защититься. Можно носить свинцовый костюмчик, можно опуститься под воду на глубину больше десяти метров или закопаться в землю. Есть, правда, будет нечего: растения и животных, составляющих мой рацион, с собой не закопаешь, а на поверхности они все вымрут. И хоть за последние годы озона, как говорят, стало больше, перспектива продолжить жизнь под водой все еще актуальна.
Фреоны сегодня производят такие, что они не разрушают озон. Но те, первые несовершенные фреоны, которые производились десятки лет, никуда не делись. Никто их не утилизировал и не собирается. Все они так или иначе оказались в атмосфере, а те, что еще не утекли в нее из валяющихся по всей планете древних холодильников, непременно утекут. И каждая молекула распалась или распадется, освобождая атом хлора, который живет от семидесяти четырех до ста одиннадцати лет и уничтожает за свою жизнь до ста тысяч молекул озона.
Конечно, фреоновое влияние постепенно снижается, и я рад бы верить, что все будет хорошо, но вот как-то смотрю - а любимые мои елочки в дворе обгорели с южной стороны. Хвоя покоричневела. Я тогда значения не придал - мало ли что, а теперь читаю в интернете: как раз тогда, несколько лет назад, над Сибирью стояла дыра. Озону было меньше на треть. Кстати, и загорать тогда, помню, особенно настойчиво не рекомендовали.
Пуски ракет и самолеты, как утверждается, уже сегодня отодвинули фреоны в деле уничтожения озона на второй план. При этом строители аппаратов для космических туристов прыгают от радости: уже сотни тысяч желающих стоят в очереди… Производители свинца тоже могут попрыгать: когда хлопчатник обгорит до коричневого цвета свинец будет очень востребован в легкой промышленности.
Загрязнение, разрушение биоты, истощение почвы, опустынивание, генетическая эрозия, новые, неизвестные ранее вещества… По степени гробальности эти угрозы явно уступают потеплению, но зато их много и действуют они одновременно. И никто не знает, как взаимодействуют… Каждый год промышленность начинает выпуск тысяч новых веществ, и никто не знает, какое из них может быть глобально вредно, как фреон, который производили много лет, а потом хватились. А похолодание? Тут задумаешься: может, уж лучше потепление? Война, наконец. Та самая, ядерная. Кто сказал, что эта опасность навсегда миновала? Вы уверены, что государства управляют своими военно-промышленными комплексами, а не наоборот?
Мизер в темную
Собрались мы как то с друзьями на преферанс. Играем вчетвером. Рыжий, который сидит напротив меня, сдал мне «мизер», но, уж больно «ловленный». Играть – страшно, не играть – жаба… Самый естественный выход – предложить Рыжему, который «сидит на прикупе», сыграть в «пополаме»…
Еще до этого случая соблазнил я как-то одну блондинку. К сожалению, лишь на мизер в пополаме. Девушка попалась несговорчивая:
-Нет!.. Ни за что на свете!.. Могут случатся «вагоны»!..
Но, пыл свой сдержать не в силах, я придумал убийственный для блондинки аргумент:
-Ты можешь себе представить, - спрашиваю, - расклад, при котором они нас «ловят»?!
Она не могла. «Вагонов» мы с ней в тот раз огребли прилично, хотя представить расклад, при котором нас «не ловят», было куда труднее.
Рыжего так запросто не соблазнишь – не блондинка. Он может представить себе все, что угодно. Но в тот раз, почему-то не захотел и согласился. …И ведь проперло! Так у наших оппонентов «разлеглось», что не ловился наш мизер!
Через игру – я на прикупе, Рыжий протягивает мне карты:
-На, посмотри…
-Давай! – соглашаюсь я, хотя мизер еще ловленней, чем в прошлый раз.
Снова не поймали… Еще через игру – он сдает, я предлагаю. Партнеры наши еще после второго нашего мизера загрустили, а когда и третий проканал, вовсе перестали в карты смотреть.
У меня уже ощущение, что так будет всегда:
- Ну, что? – сдавая в очередной раз, предлагаю я. – «В темную»?
- Мизер? В темную? Я бы все-таки карты посмотрел. И вообще, давай лучше выпьем, закусим, сходим кой-куда. – попытался остудить меня Рыжий.
- Че ходить-то! Давай, пока прет, в темную!
Если бы мне сдали тот мизер не в темную, то я бы постеснялся предложить его даже блондинке. Дыра на дыре! Но и его мы сыграли.
Есть ли на свете преферансист, который мне поверит? Особенно после того, как я подчеркну, что играли мы не с детьми, а с людьми, искушенными в преферансе? Не думаю. Я и сам понимаю, что так не бывает. А если и бывает, то раз в миллион лет. Но, было! Могу поклясться чем угодно! У меня и три свидетеля есть!
Когда я наблюдаю за игрой человечества в «цивилизацию», у меня возникает вопрос: «Мы все что - блондинки? Мы что, не можем представить расклада, при котором любая из «дыр», будь она озоновой, парниковой или еще какой, станет той «ловленной» картой, за которой обычно следуют «вагоны»?
Расклада представить не можем, ощущение, что так будет всегда… Понимаю. Но в темную-то зачем? Давайте хоть карты посмотрим. Создадим науку, которая ответит нам на вопрос, какая масть ловленная, а какая нет. А до того сделаем в игре перерывчик: выпьем, закусим, вспомним былое, сходим кой-куда. Не надо торопиться в этой игре: мы все тут в пополаме.
Ребята! Человечество! Игра, в которой можно не думая орать «мизер» много раз подряд и выиграть, уже сыграна. Мною и моим другом. Следующая – через миллион лет. Вам – не светит…
Апокалипсис номер ...
-По этому вопросу могут быть только
два мнения. Одно мое, и другое –
ошибочное.
Из армейского фольклора.
Апокалипсисов напридумывано много. Просто неприлично много. Каких только нет! На любой вкус. Хочешь – «сегодня», хочешь – «2013». От Мэла Гибсона и от Иоанна Богослова. Уэллс, Беляев, «По-голливудски»… Я бы, во избежание путаницы, предложил все их пронумеровать. Только кто будет этим заниматься? Уэллс с Иоанном Богословом в свое время сей проблемой не озаботились. На Гибсона тоже никакой надежды. Пришлось самому. Мне ведь, в конце концов, больше всех надо. Ну, вы понимаете: не хочу, чтобы мой апокалипсис - самый апокалиптичный из всех апокалипсисов - затерялся среди множества других, непронумерованных апокалипсисов. Я проделал титаническую работу и могу с уверенностью сказать, что до меня человечество придумало две тысячи сорок семь апокалипсисов. Стало быть, мой – две тысячи сорок восьмой. А список «домоих» апокалипсисов с их нумерацией я издам позже отдельной книгой. Не обещаю, что скоро, но постараюсь успеть. До апокалипсиса.
Мой, две тысячи сорок восьмой, отличается от предыдущих принципиально. Все ранее придуманные начинаются с какого-то события: упал метеорит, прилетели инопланетные захватчики, второе пришествие, бунт роботов… В моем ничего такого сверхъестественного нет. Все просто и буднично. Апокалипсис номер две тысячи сорок восемь, как и положено основательной конструкции, состоит из множества деталей. Из маленьких, частных апокалипсисиков. Некоторые детальки уже сделаны. Все знают, что Арала сегодня нет? Был, шумел, жил. На берегу жили люди: чинили корабли, ловили рыбу, растили детей. Работали на почте, в школе, в милиции. Но случился с ними их местный апокалипсис. Не стихийное бедствие, а именно он, апокалипсис, потому что после стихийного бедствия все едут на ликвидацию последствий, а тут все разъехались подальше от этих мест, потому что последствия – навсегда. Сколько таких кирпичиков уже лежит в основании две тысячи сорок восьмого? Чернобыль, Фукусима… Но это по-крупному, так, что весь мир знает. А по мелочи? Любая свалка бытовых отходов – это апокалипсис того места, на котором она расположена. На этом месте ничего, кроме мусора, нет и никогда уже не будет. А дальше? Вот, в результате глобальных процессов, наше прекрасное континентальное лето стало чуток теплей. Сухих дней стало капельку больше. Тайга наша горела и раньше, но такого… Когда миллионы сгоревших гектаров вырастут обратно? Ботаник скажет: «Через восемьдесят лет». А я, усомнившись, подсчитаю.
По данным «Лесного дозора», научной организации Сколково, в России ежегодно выгорает до пяти миллионов гектаров. Это пятьдесят тысяч квадратных километров. Если поделить на протяженность южной границы – десять тысяч километров, то получим пять километров. Что это такое? Это средняя скорость наползания на нас Казахских и Монгольских степей. Пять километров в год. А в две тысячи десятом получилось почти одиннадцать. И во втором - тоже сильней, чем обычно. Вот начался пожарный сезон пятнадцатого. Мощно начался. Когда закончу книгу, он уже закончится. Залезьте в интернет, посмотрите, каковы итоги.
Пожарные годы все чаще, пожары все больше. По прогнозу «Лесного дозора», при продолжении изменения климата к концу века пожароопасные периоды увеличатся в лучшем случае на двадцать пять суток в год, а в худшем – до пятидесяти. …Никогда не вырастет новый лес. Нам, жителям лесов, светит степь. Кому-то через сто лет, а кому-то уже завтра. А что светит жителям степей? Правильно! Белое солнце пустыни…
Опять мы видим местный апокалипсис. И не такой уж и маленький. Ведь в пустыне население гораздо меньше, чем в степи, а в степи меньше, чем в лесу. Куда денутся излишки народу? Переселятся куда-то, и опять навсегда. А в другом месте наводнения все чаще и воды все больше. Сегодня жители тех мест после каждого наводнения мешки с песком с тротуаров убирают до следующего раза, но если так пойдет… Не каждый же год их туда-сюда таскать! А если в год не по разу? Побегут, как миленькие, искать места посуше. А где-то дырочка озоновая. Маленькая, местная, но озону убыло не на тридцать процентов, как в прошлый раз, а на девяносто. Люди, может, и спаслись. А животные, растения? Что за жизнь в пустыне? Опять бежим, и опять навсегда. А где-то местная война, а где-то обвал валюты или новейший реактив со склада просочился. Беженцы, беженцы, беженцы… А нашествие беженцев – похуже наводнения.
Мешки с песком не помогут. И вот уже беженцы от беженцев…
Гуманитарная помощь? Вы о чем? Лучшая гуманитарная помощь – это помощь самому себе. Вы кто? Венецианцы и роттердамцы, бегущие от потопа? Бегите, бегите отсюда!
Заборы, заборы… Все за забор, подальше от ужасного мира беженцев. Преступников уже не сажают, а отсаживают.
Тут все вспомнят, что лучшая помощь себе – это оттяпать что-нибудь у соседа. Хотя человечество этого и не забывало. Тем более что международное право умрет еще раньше гуманитарной помощи.
Война кругом. Маленькая, местная. Ядерная? Не думаю. Устроишь ядерную, потом сам устанешь от радиоактивных беженцев отбиваться. А может, и да. Убегут техасские фермеры из своей пустыни от ураганов да смерчей, где им вести фермерское хозяйство? А в Канаде какая пшеница растет! Бомбанул пару раз по городам – и засевай! Они на такое не способны? Да ладно, знаем мы. Способны, но не будут по причине нерушимой дружбы? Да и дружбу эту мы знаем.
А вот в зоне местного апокалипсиса оказался десятимиллионный мегаполис, а вот – небольшая страна.
Что будет там твориться, если прекратится управление, электроснабжение, работа полиции?
Чем все это закончится? Вымрем? Выживем? Да не важно это. Важно другое. Мир наш станет таким, что жить в нем не захочется.
(Продолжение следует)
Предыдущая часть:
Продолжение: